Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

рабочих, особенно среди квалифицированных промышленных рабочих Петрограда, Москвы, Харькова и других центров индустриального производства, все сильнее пускало корни представление о капитализме и о буржуазии, основанное на идее об антагонистических классах. Отчасти в этом отражались успехи радикальных социал-демократов в период революционных событий 1905–1907 годов. С другой стороны, такие взгляды неизбежно порождались сословной основой самодержавной Российской империи, где социальное положение человека в производственном процессе по-прежнему определяло его политические права. Несмотря на обещания, данные режимом в октябре 1905 года, закон о выборах в Государственную думу все равно ставил рабочих и крестьян в крайне неравноправное положение по сравнению с владельцами собственности или теми, кто в силу рождения формально принадлежал к числу аристократии и помещиков — всеми теми, кого все чаще называли просто «буржуазией».

Менее очевидным осенью 1915 года было то, что попытки милитаризации производства привязывали прогрессивную российскую буржуазию к политике и целям царского государства. Если ВПК отныне играли ключевую роль при выдаче государственных заказов и распределении ресурсов, то одновременно с этим в них все чаще видели звенья ненавистной государственной системы, как бы настойчиво они ни требовали ее реформирования. При взгляде с рабочего места милитаризация представала в ином свете, чем при взгляде из кабинетов ЦВПК на Литейном, 46. В этом отношении отсутствие эффективных профсоюзов, конфликтных комиссий и прочих представительных институтов тоже создавало разницу между «рабочим вопросом» в России и его аналогами в Англии, Франции, Австрии и Германии. В 1915 году милитаризация в различных формах и разными способами навязывалась рабочим и предприятиям и в этих странах. Французские, немецкие, австрийские и английские рабочие оказывали ей сопротивление в виде кровавых забастовок и трудовых протестов. Тем не менее во всех прочих воюющих державах все же существовали институционализированные механизмы улаживания конфликтов, снижавшие уязвимость государства. В России же все забастовки летом 1915 года носили политический характер вследствие завуалированного противостояния забастовщиков государству, пусть даже их формальные требования были чисто экономическими. Эта разновидность социального протеста, повсюду признаваемая в качестве «законной», в России с готовностью запрещалась и подавлялась в качестве оппозиционной политической деятельности.

Поэтому не стоит удивляться, что прогрессивные функционеры ВПК и прочие деятели вскоре столкнулись с тем, что сами рабочие сопротивлялись их включению в состав комитетов сильнее, чем некоторые члены правительства. Среди рабочих петроградских металлообрабатывающих заводов явно не было единства по вопросу о выгодах «сотрудничества» с «буржуазией». Кроме того, те форумы, которые им удавалось организовать, все чаще превращались в арены для выражения антивоенных настроений или вовсе открытых протестов. Фабричным инспекторам становилось все труднее провести четкую грань между «экономическими» и «политическими» забастовками. Гучков, Коновалов и другие члены руководства ВПК оказались в неловком положении: поддерживая принципы посредничества и требуя их институционализации, они в то же время опасались предоставлять трибуну громким антивоенным высказываниям и призывам к революционным изменениям. Делегаты от рабочих, вошедшие в ВПК, рисковали оттолкнуть от себя своих избирателей, полагаясь на поддержку и влияние руководства ВПК в своих попытках добиться повышения зарплат и улучшения условий работы, особенно в контексте роста стоимости жизни.

История сопротивления рабочих попыткам ввести их в состав ВПК осенью 1915 года хорошо изложена в источниках и исследованиях[411]. Несмотря на все усилия членов ЦВПК, особенно москвичей, одна из «живых социальных сил» Российской империи, как порой называли представителей рабочих профессий, решительно отказывалась участвовать в деле мобилизации промышленности в прямом сотрудничестве с «буржуазными» ВПК. Оппозиция этому участию продолжалась на протяжении всей осени. Когда выборщики с петроградских заводов в конце ноября наконец смогли собраться, чтобы отобрать своих делегатов, 67 человек проголосовали «против» и покинули собрание. Многие промышленники и должностные лица государства тоже были против, несмотря на решительные выступления «Вестника финансов», главного российского финансового журнала, и взвешенные аргументы Коновалова, обращенные к Особому совещанию по обороне:

Представительство рабочих групп в своих комитетах не столько вызывается их классовыми интересами, сколько в интересах государства, так как участвуя в общей дружной работе, рабочие несомненно придут к сознанию необходимости спокойно относиться к происходящим событиям и более интенсивно работать на оборону, оберегая нашу мобилизованную промышленность от всяких неустройств и возможных перерывов в производстве предметов обороны[412].

Однако ЦВПК лишь 2 декабря 1915 года наконец удалось ввести в свои ряды десять представителей от рабочих. Еще шестеро стали членами влиятельного Петроградского районного комитета. Впрочем, к тому моменту грани социального конфликта обозначались уже четче. Взаимные задачи экономической мобилизации и социального посредничества решались в контексте возраставшей поляризации, которая сама по себе укрепляла антагонистические социальные идентичности. Злободневные задачи мобилизации и посредничества в реальности становились более трудноразрешимыми. И многие, как из числа членов правительства, так и из близких к нему кругов, выбирая между посредничеством и мобилизацией, теперь рассматривали мобилизацию как намного более простое «решение» проблем производства и производительности, а также, что более важно, проблемы контроля над несогласными и поддержания социального порядка[413]. И большевики впоследствии придерживались того же мнения.

Военный капитализм и его культуры

К концу осени 1915 года проблемы управления военной экономикой выявили критическую слабость российского имперского государства. Его правительство и административные органы были неспособны обеспечить адекватное снабжение армии и крупнейших городов жизненно важными товарами, которое позволило бы снизить продовольственные риски. Государство не сумело выстроить механизмы улаживания сиюминутных и долгосрочных конфликтов на производстве. Инфляция по-прежнему снижала реальные заработки и стимулировала спекуляцию. Продолжали расти потери на фронте. В то же время предприятия и отрасли промышленности, работающие на оборону, все сильнее впадали в зависимость от государства с его материальными и финансовыми ресурсами. Привилегированный статус предприятий означал привилегированные личные отношения между руководством этих предприятий и должностными лицами государства, вполне налаженные в Петрограде, а теперь распространявшиеся и по всему оборонному сектору. Что же касается предприятий текстильной, бумажной, деревообрабатывающей и пищевой промышленности, считавшихся несущественными с точки зрения обороны, они все чаще сталкивались с нехваткой сырья. Продолжение производства вскоре стало для многих из этих компаний рискованным и неприбыльным делом, несмотря на то что привилегированные предприятия нуждались в их продукции для выполнения военных заказов. К концу 1915 года свои двери закрыли около пяти тысяч заводов. Если, как выразился британский посол Джордж Бьюкенен, война стала «находкой» для многих крупных промышленников, как и для царского режима, то для большинства других она обернулась катастрофой[414]. Использование принудительного труда лишь обострило ситуацию, так же как и возросшая численность вышедших на рынок труда женщин-работниц, вынужденных соглашаться на гендерно-дифференцированные условия работы, при которых они не только получали меньше денег за ту же самую работу, но и сталкивались с нередкими посягательствами на свое личное достоинство (и не только на него). И дело