История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Веспасиан

Книга первая

§ I. Веспасиан, государь, достойный нашего уважения

Сер. Гальба. – Т. Виний. От основания Рима 820. От Р. Х. 69.

Наконец, после долгого ряда государей либо порочных, либо ничтожных, мы встречаем императора, достойного нашего уважения, – императора, который помнит, что он поставлен для блага народов; императора, знающего войну, но любящего мир, усердного в делах правления, трудолюбивого, воздержанного, покровителя простоты, уважающего законы и приводящего их в исполнение; быть может, слишком жадного до денег, но употреблявшего их с мудрой бережливостью; склонного к милосердию и чуждого той подозрительности, которая ведет к несправедливости и жестокости. Мы увидим проявление этих различных добродетелей в правлении Веспасиана, но лишь с того времени, когда он сам возьмет в руки бразды правления. Он находился далеко от Рима, когда войска его овладели столицей, и Муциан, который в его отсутствие пользовался неограниченной властью, руководствовался не столь человеколюбивыми и справедливыми правилами, как его государь. Кроме того, власть, утвердившаяся вследствие междоусобной войны, не могла вначале не сохранять следов насилия, которым она обязана была своим происхождением.

Смерть Вителлия [1] положила конец войне, но не восстановила спокойствия. Победители с оружием в руках рыскали по всему городу, преследуя побежденных с неумолимой ненавистью. Где бы они ни встречали их, они беспощадно убивали. Улицы были покрыты трупами; площади и храмы залиты кровью. Вскоре бесчинства усилились. Стали врываться в дома, разыскивая скрывавшихся, и горе было тому, кто оказывался высокого роста и в цвете лет: его принимали за солдата германских легионов и тут же убивали. До сих пор это была жестокость; к ней присоединилась еще жадность к грабежу. Врывались в самые темные и скрытые убежища под предлогом, что там прячутся приверженцы Вителлия. Выламывали двери домов, и если встречали сопротивление, солдат расправлялся мечом. Самая подлая чернь участвовала в грабеже; рабы выдавали своих богатых господ, друзья – друзей. Везде раздавались с одной стороны воинственные клики, с другой – жалобы и вопли, и Рим находился в положении города, взятого приступом, так что насилия солдат Отона и Вителлия, прежде ненавистные, стали теперь предметом сожаления. Вожди победоносного войска не поощряли этих ужасных беспорядков, но если они обнаружили всю энергию и пыл, необходимые для возбуждения междоусобной войны, то оказались неспособными обуздать своеволие победы. Ибо в смутах и раздорах первые роли играют самые дурные люди; спокойствие и мир могут быть водворены только мудростью и добродетелью начальников.

Домициан вышел из своего убежища, когда опасность миновала, и был провозглашен Цезарем. Но молодой государь восемнадцати лет едва ли мог внушить к себе уважение или даже заниматься делами. Удовольствия и распутство составляли все его занятие; это было, по его мнению, привилегией сына императора. Солдат не был обуздан властью, но остановился, пресытившись, устыдившись, когда исчезло исступление и уступило место более мягким чувствам.

Я уже рассказал, как последние искры междоусобной войны были потушены покорностью Л. Вителлия и когорт, которыми он командовал, смертью начальника и заключением в тюрьму солдат.

Города Кампании, как я уже говорил, разделились между Вителлием и Веспасианом. Для восстановления спокойствия в этой области туда был послан Луцилий Басс во главе отряда конницы. При виде войска порядок был немедленно восстановлен. Капуя поплатилась за свою приверженность к Вителлию. В ней был размещен на зимние квартиры третий легион, и знатнейшие семейства подверглись всевозможным бедствиям.

В то время как Капуя терпела такие строгости, Террацина, которая за дело Веспасиана выдержала осаду и все ужасы, каким подвергается город, взятый приступом, не получила никакой награды. «Так естественно, – говорит Тацит, – платить скорее за обиду, чем за благодеяние, потому что благодарность стоит труда, тогда как месть доставляет выгоду». Однако несчастные жители Террацины утешились тем, что увидели раба, предавшего их город, повешенным с золотым кольцом, которым наградил его Вителлий и которое он носил на пальце.

В Риме сенат постановил предоставить Веспасиану все титулы и все почести верховной власти, и это постановление было подтверждено голосами собравшегося народа. Я уже говорил в другом месте [2] о дошедшем до нас отрывке закона, изданного по этому случаю.

Тогда город принял новый вид. Радость сменила тревогу, и все граждане предавались самым счастливым надеждам, основанным, по словам Тацита, на том, что волнения междоусобных войн, начавшиеся в Испании и Галлии, перешедшие затем в Германию и Иллирию и распространившиеся, наконец, на Сирию и весь Восток, совершили круг по всему миру и как бы искупили себя. Более основательным поводом к добрым надеждам был известный характер Веспасиана. Доверие увеличилось вследствие письма этого государя, написанного в предположении, что война еще продолжается, но где он, однако, принимал тон императора, – без надменности, без пышности, говоря о себе со скромным достоинством и обещая правление кроткое, мудрое, согласное с законами. Его назначили консулом на следующий год вместе с Титом, старшим его сыном, а Домициану предоставили претуру, возвышенную консульской властью.

Муциан также писал к сенату, но письмо его не было одобрено. Осуждали самый поступок как слишком смелый для частного человека, который должен был знать, что только государь пишет к сенату. В подробностях письма также находили многое достойным порицания. Находили, что он поступил неблагородно, оскорбляя Вителлия после его поражения. Но всего более возмущало то, что он объявлял, будто власть была в его руках и что он передал ее Веспасиану. Впрочем, критические замечания делались тайно; вслух же льстили ему и расточали ему похвалы. Ему были присуждены отличия триумфа под предлогом незначительного похода, которым он, как я уже говорил, остановил набеги даков и сарматов в Мезии [3]. Антонию Приму были даны консульские отличия, Аррию Вару – преторские.

После того как исполнили то, что считали должным в отношении императорского дома и главных вождей победившей партии, подумали о религии и приказали восстановить Капитолий.

Все эти распоряжения по столь многочисленным предметам были включены в предложение первого подававшего голос и приняты единогласно, с той лишь разницей, что большинство выражало свое согласие одним словом, тогда как люди высокого положения или опытные в искусстве льстить излагали его в тщательно обработанных речах. Гельвидий Приск, в то время назначенный претором, выделился, высказав противоположное мнение, соединяя свободный образ мыслей республиканца с почтением к государю. Этот день был для него началом великой славы и великих вражд. Это был человек необыкновенный, которого Тацит изобразил с удовольствием в прекрасном виде. Но на картине, нарисованной этим историком, нужно набросать несколько теней, чтобы сделать ее вполне верной и сходной.

Гельвидий родился в Террацине; отец его стяжал почести на службе и достиг чина первого центуриона в легионе. Этого центуриона звали Клувий; следовательно, имя Гельвидий должно было перейти к его сыну путем усыновления. Наиболее вероятным кажется предположение Юста Липсия, что Гельвидий Приск, легат при Нумидии Квадрате, проконсуле Сирии, был его дядей по матери и усыновил его.

Одаренный от природы возвышенным умом, молодой Гельвидий усовершенствовал себя изучением того, что у римлян называлось высшими науками, т. е. очищенной и возвышенной философии, и целью его занятий было не то, чтобы, как многие, прикрыть блестящей репутацией мудреца праздность, но укрепить свое мужество против опасностей, встречающихся при отправлении государственных должностей. По этой причине ему понравилась стоическая школа, и он жадно воспринимал уроки, учившие его считать благом только честное, злом – только постыдное, а власть, богатство, знатность и все внешнее – вещами безразличными.

Он был женат первый раз на женщине, имя и семья которой нам неизвестны, но которая родила ему сына, о котором нам придется говорить впоследствии. Овдовев – вслед ли смерти жены или развода, – он был избран Тразеей в зятья, когда не занимал еще