Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

но через пару месяцев о брачной авантюре ландграфа все-таки стало известно решительно всем, и скандал поднялся такой, что небу жарко было. Филипп поначалу надеялся, что Лютер как-то его прикроет, хотя бы перед своими, но Лютер стал отпираться — и тогда разозленный ландграф уже всем и каждому был готов сообщить, что на двоеженство его благословил именно Лютер.

Это очень повредило репутации Лютера и его дела, поскольку идеально вписывалось в удобный для антипротестантской пропаганды ряд: ну как же, монах-расстрига, наплевавший на свои обеты, взявший в свою сальную постель монахиню и имеющий наглость называть это законным браком. Ну что он может посоветовать? Известно что: веруй во Христа и греши себе крепче, pecca fortiter. Двоеженство, говорите? Мы не удивлены.

Сложность в том, что Лютер, конечно, никаким либертином не был. И свое pecca fortiter он изрек отнюдь не за кружкой пива, обнимая ту самую экс-монахиню Катарину фон Бора. Это было риторическое восклицание, вырвавшееся посреди стройного и вполне благоговейного рассуждения о законе, праведности, грехе, смерти, благодати и крестной жертве, через веру в которую спасается грешник.

Это в Эдеме акт размножения был такой же приятной, грациозной и неукоризненной вещью, как тамошние же еда и питье. «Теперь, увы, это наслаждение столь мерзко и ужасно, что врачи сравнивают его с эпилепсией или падучей болезнью»[96], — согласитесь, для предполагаемого апологета плотской любви звучит порядком гадливо.

Другое дело, что Лютер не только оставлял человека наедине с терзаниями «Послания к римлянам» («грех становится крайне грешен посредством заповеди» (7:13); «Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?» (7: 24) — вот это вот всё). Он пытался дать ему и положительный идеал, причем согласный с современными обстоятельствами, а не с условиями египетской пустыни первых веков монашества. В этом идеале брачная любовь (да, уродливая, да, зараженная грехом и смертью, как все земное) была уже не еле-еле терпимым злом, как у непримиримых аскетов. И не нижней грязноватой ступенькой на пути к занебесной Красоте, как у неоплатоников. Нет, это было абсолютно честное и достойное (и даже более достойное, чем вольное безбрачие) человеческое состояние.

Причем достойное само по себе, а не в многодельном контексте позднесредневекового благочестия с его душноватыми обрядовыми мелочами. Очевидно, в XVI веке это выглядело настолько революционно, что, казалось, следом должна была идти глобальная переустановка всех моральных и правовых скреп. Если не для всех — так хотя бы для ландграфов.

1548. Филиппо Нери: Контрреформация с улыбкой

Почему протестант Гендель в долгу у католических реформаторов

Радости нашей противостоит грех; более того, тот, кто служит греху, не сможет ее даже распробовать; прежде всего противостоит ей гордыня, враждебны ей чувственность, а также суетность и рассеянность.

Из недатированного письма Филиппо Нери[97]

Филиппо Нери. Флорентиец по рождению, большую часть жизни провел в Риме. Священник, основатель Конгрегации ораторианцев, мастер проповеди, обращенной ко всем слоям общества, и один из столпов Контрреформации. Канонизирован в 1622 году, известен как «веселый святой» или даже «Божий шут».

«Жили два старца / во святой пустыне, / Бога молили, / душу спасали. <…> Один все плакал, / другой веселился. / Спросят у постника: / „Чего, отче, плачешь?“ / Отвечает старец: / „О грехах горюю“. / Спросят веселого: / „О чем ты ликуешь?“ Отвечает старец: / — Беса труждаю». Стихотворение Михаила Кузмина — это перепев сюжета из древнего патерика, за которым, в свою очередь, совсем уж вечное наблюдение о двух психотипах: плачущий Гераклит, смеющийся Демокрит и так далее. Но именно при взгляде на всевозможных духовных лидеров реформационной и постреформационной эпохи эти самые «постник и веселый» вспоминаются сплошь и рядом.

То, что немецкие протестантские умы бранчливо окрестили в XIX веке Контрреформацией, то, что сейчас принято на более комплиментарный лад называть «католической Реформой», — слишком огромный процесс, социальный, культурный, экономический; с птичьего полета в нем индивидуальная физиогномика еле приметна. Приметно другое: что и католическая церковь, и общество в католических краях в ответ на вызовы Реформации вовсе не заткнуло уши и вовсе не забаррикадировалось анафемами, реакционной цензурой и поленницами инквизиционных костров. Да, у нас действительно там-то и там-то ужас какое безобразие. Да, надо это искоренять. Католицизм конца XVI века от католицизма начала того же столетия отличается не только боевитостью, нервным тонусом и иезуитской энергией, но и, если угодно, социальной ответственностью. Духовенство начинает следить за своим поведением, смыкает и чистит ряды. Многие и многие иерархи, вместо того чтобы красоваться идолами в золотой парче, опекают бедных и больных, открывают школы и без устали инспектируют приходы. Но и масса мирян — уже не молчащее большинство, о котором еле заботятся; их привечают, с ними работают, их искусно поучают, развлекают, побуждают к общему делу, и в результате многие мирские братства — корпорации людей, вовсе не бросающих свои светские дела и обязанности, — становятся по местам влиятельнее, чем иные монашеские ордены.

И все же были тут постники, а были веселые. Вот Карло Борромео (1538–1584), архиепископ Милана, кристальная душа, человек святой жизни, без трепета входивший в чумные дома во время повального мора. Но это персонаж вроде шекспировского графа Анджело, который «и строг и безупречен, / почти не признается он, что в жилах / кровь у него течет и что ему / от голода приятней все же хлеб, чем камень»[98]. Простонародье его любило, но духовные, слишком хорошо знавшие его ригоризм, сухость, педантичность и крутой нрав, — не очень.

И вот Филиппо Нери (1515–1595), тоже уверившийся в свое время, что работа среди городских масс на родине нужнее, чем миссионерство в Индиях или Китае. Но при этом, хотя его строжайшее личное благочестие сложно подвергнуть сомнению, любивший приговаривать,