История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

не дожидаясь приказов Веспасиана, который, впрочем, действительно обращался с ним почти как с равным, называя его братом и доверяя ему свою печать, чтобы он распоряжался от его имени всем, что сочтет нужным.

Муциан злоупотреблял этой властью, совершая насилия, несомненно противоречившие наклонностям и принципам принцепса, которого он представлял.

Так он приказал убить Кальпурния Галериана, сына Г. Пизона, которого хотели возвести на трон вместо Нерона. Вся вина этого юноши заключалась в знатном имени, блестящих достоинствах молодости и пустых разговорах толпы, обратившей на него свои взоры. Поскольку власть нового правительства еще не вполне укрепилась, а в городе оставалась закваска смуты и волнений, находились безрассудные умы, которые в своих неосторожных речах словно приглашали Галериана стремиться к верховной власти. Этого было достаточно, чтобы Муциан решил устранить его. Он дал ему стражу, которая вывела его за город, где его смерть не вызвала бы слишком большого шума; он приказал вскрыть ему вены на расстоянии сорока миль. Я уже упоминал заранее о смерти сына Вителлия, еще ребенка, которая последовала вскоре после казни Галериана.

Так закончился в Риме этот год ужасных бедствий. Консульство Веспасиана с его сыном Титом возвестило миру более счастливое будущее, и город вкусил его первые плоды в виде восстановленного спокойствия.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ II – ТИТ ЦЕЗАРЬ. 821 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 70 ГОД ОТ Р.Х.

1 января сенат, созванный Юлием Фронтином, городским претором, который в отсутствие консулов возглавлял магистратуру, присудил похвалы и благодарности полководцам, армиям и союзным царям, способствовавшим победе Веспасиана. Тертия Юлиана, чьи приключения и двусмысленное поведение я уже описывал, лишили претуры. Ему вменили в вину, что он бросил свой легион, когда тот перешел на сторону Веспасиана. Вакантная претура была передана Плотию Грифу, ставленнику Муциана. Через несколько дней узнали, что Юлиан явился к императору, и его восстановили в должности, не смещая Грифа, который благодаря этому распоряжению стал сверхштатным претором.

На том же заседании 1 января Горм, вольноотпущенник Веспасиана, был возведен в звание римского всадника; а Фронтин сложил с себя полномочия претора, чтобы уступить место Домициану. Имя этого юного принца было поэтому поставлено во главе писем, которые писались от имени сената, и указов, публиковавшихся в Риме. Но реальная власть оставалась у Муциана, если не считать того, что Домициан, подстрекаемый своим беспокойным и честолюбивым характером, а также речами придворных, часто совершал властные действия.

Муциан щадил его, но не боялся; зато он очень опасался Прима и Вара, которых поддерживала слава их недавних подвигов, любовь солдат и даже народа, восхищенного их умеренностью, поскольку они ни против кого не обнажали меча после победы. Муциан охотно воспользовался бы слухом, порочившим репутацию Прима в отношении верности. Говорили, что этот полководец делал предложения Крассу Скрибониану, брату Пизона, усыновленному Гальбой, и рисовал ему перспективу императорской власти, предлагая свою помощь и помощь своих друзей; но что Красс, не склонный поддаваться даже на обоснованные надежды, отказался участвовать в интриге с весьма сомнительным успехом. Таким образом, ничего не стало известно публике об этих переговорах, будь они истинными или ложными, и Муциан решил поймать Прима в ловушку, сыграв на его тщеславии.

Он осыпал его похвалами в сенате и делал ему великолепные обещания наедине, предлагая ему в перспективе управление Ближней Испанией, где Клувий, вызванный, как я уже говорил, Вителлием, уже несколько месяцев правил через легатов и куда не должен был возвращаться. В то же время он раздал должности трибунов и префектов нескольким друзьям Прима. Когда он увидел, что этот легкомысленный человек поддается лести и обманчивым надеждам, он принялся ослаблять его, удалив седьмой легион, который был весь предан ему, и отправив его на зимние квартиры. Третий легион, сильно привязанный к Вару, был аналогично отправлен в Сирию. Война с Цивилисом послужила поводом для отправки шестого и восьмого легионов в Германию. Так этот город, избавленный от множества солдат, поддерживавших в нем смуту, вернул себе обычный порядок и спокойствие; законы и магистраты вновь обрели свою власть.

В день, когда Домициан впервые вошел в сенат, он произнес краткую речь об отсутствии своего отца и брата, скромно говоря о себе и своей молодости. Его речь украшали внешние достоинства; и поскольку его еще не знали, румянец, легко появлявшийся на его лице, принимали за признак скромности.

Он предложил восстановить почести Гальбе, а Кум Монтанус, о чьей ссылке при Нероне я уже рассказывал, потребовал присоединить Пизона к его приемному отцу. Сенат постановил указом почтить память обоих; но пункт, касавшийся Пизона, так и не был исполнен.

Затем была создана комиссия из сенаторов, избранных по жребию, которой поручили несколько важных задач: вернуть собственникам то, что было несправедливо отнято у них во время гражданских войн; восстановить памятники древних законов, некогда выгравированные на бронзовых таблицах и погибшие при пожаре Капитолия; очистить календарь от множества праздников, введенных в него лестью прежних времен; наконец, изыскать способы сократить государственные расходы. Учреждение этой комиссии дышит мудростью и наилучшими намерениями ради общественного блага; но поскольку большая часть написанного Тацитом о правлении Веспасиана утрачена, мы не можем сказать, каковы были плоды труда комиссаров, за исключением лишь одного из четырех порученных им предметов. Светоний [4] сообщает нам, что Веспасиан восстановил три тысячи древних памятников, законов, сенатских постановлений, договоров с царями и народами и других актов подобной важности. Он велел выгравировать их на бронзовых плитах, которые были прикреплены к стенам Капитолия после его восстановления. Что касается сокращения государственных расходов, можно предположить, что Муциан напомнил комиссарам, что этот пункт был предложен и оставлен на усмотрение императора; и в целом, судя по словам Светония, власть принца вмешалась в исполнение того, что было предписано сенатом в несколько республиканском духе.

Дело между Музонием Руфом и П. Целером было завершено в том же заседании, ход которого я сейчас излагаю. Лжефилософ понес заслуженное наказание, проявив трусость, равную черноте своей души: в опасности он не показал ни мужества, ни присутствия духа; едва смог раскрыть рот. Если Музоний стяжал славу, добиваясь возмездия за столь уважаемого человека, как Сорана, то Киник Деметрий, выступавший в защиту обвиняемого, навлек на себя порицание за неуместное рвение в отстаивании столь дурного дела. Было признано, что тщеславие и ложное понимание чести философии владели его умом куда больше, чем любовь к истине и справедливости.

Осуждение Целера дало сенату повод считать, что настало время удовлетворить справедливое негодование против доносчиков; и Юний Маврик потребовал предоставить доступ к регистрам императорского дворца, чтобы можно было выявить тайных клеветников. Домициан ответил, что по такому предложению следует посоветоваться с императором. Тогда сенат придумал другой способ достичь, если возможно, той же цели: обязать всех членов собрания немедленно принести торжественную клятву, в которой каждый призывал богов в свидетели, что не совершал ничего, что могло бы привести к чьей-либо гибели, и никогда не стремился получить награды и почести ценой благополучия и жизни своих сограждан. Те, кто чувствовал себя виновным, оказались в крайнем затруднении, и когда наступала их очередь клясться, они прибегали к разным уловкам; чтобы примирить совесть с выгодой, они изменяли некоторые слова в формуле клятвы.

Сенат не стал жертвой этих замаскированных клятвопреступлений. Тацит назвал трех доносчиков, на которых набросились с такой яростью, что даже это мудрое собрание, казалось, забыло о подобающей ему степенности. Сенаторы грозили кулаком самому ненавистному из троих и не переставали угрожать ему, пока он не покинул заседание.

Затем нападкам подвергся Пактий Африкан, которого обвиняли в смерти братьев Скрибониев, о которых я упоминал в конце правления Нерона. Тот, не смея признаться и не будучи в состоянии отрицать, прибег к встречным обвинениям: и поскольку его особенно изматывали настойчивые вопросы Вибия Криспа, он обратил упрек против него самого и,