История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Но ничьё выступление не вызвало более оживлённой сцены, чем речь против Аквилия Регула, столь известного по письмам Плиния, где он назван самым злобным и бесстыдным из смертных [5]. Ещё в молодости он отличился уничтожением дома Крассов, как я уже рассказывал в другом месте, а также Орфита, о чём у нас нет других сведений. Он взялся за это жестокое дело не из страха перед угрозой, как бывало с некоторыми, а исключительно по злобе и ради обогащения. Сульпиция, вдова Красса и мать четверых детей, была готова потребовать возмездия, если бы её выслушали. В этой критической ситуации Випстан Мессала, брат Регула, молодой человек, ещё не достигший возраста, необходимого для вступления в сенат, стяжал себе большую честь. Не отрицая фактов, он прибег к мольбам, связал свои интересы с интересами обвиняемого и речью, в которой сочетались ум и чувство, поколебал часть сената.

Курций Монтан своей неистовой инвективой разрушил всё, чего добились мягкие и трогательные намёки Мессалы. Он даже обвинил Регула в том, что после смерти Гальбы тот дал деньги убийце Пизона, которого ненавидел за то, что тот отправил его в изгнание, и дошёл до невероятной крайности – зубами разрывал голову этого юного и несчастного Цезаря. «По крайней мере, – добавил он, – эта подлая жестокость не была приказана тебе Нероном и не была необходима для спасения твоего состояния или жизни. Простим тех, кто предпочел погубить других, чем подвергнуть себя опасности. Но ты находился в обстоятельствах, которые гарантировали тебе безопасность: отец в изгнании, его имущество разделено между кредиторами, возраст ещё слишком юный для занятия должностей – ничто вокруг не могло разжечь жадность Нерона, ничто не могло внушить ему страх. У тебя не было иного мотива, кроме жажды крови и алчности к наградам, чтобы ознаменовать начатки своего таланта убийством столь знаменитого человека, как Красс, – таланта, ещё ни разу не проявленного в защите какого-либо гражданина. Воодушевлённый добычей, которой обогатило тебя народное бедствие, украшенный консульскими знаками отличия, прельщённый вознаграждением в семь миллионов сестерциев, блистая столь недостойно приобретённым жреческим саном, ты уже не ставил предела своей ярости: ты втягивал в общую гибель невинных детей, почтенных старцев, знатных матрон; ты упрекал Нерона в медлительности и робости, пеняя ему, что он напрасно утруждает себя и доносчиков, разоряя дом за домом, вместо того чтобы одним приказом уничтожить весь сенат. Храните же, господа, среди себя, берегите этого мудрого и решительного советника, чтобы все времена имели перед собой образец злодейства, и подобно тому, как наши старцы брали пример с Эприя и Вибия Криспа, наша молодежь равнялась бы на Регула. Порок, даже несчастный, находит подражателей – что же будет, если он в почёте и силе? И тот, кто заставляет нас трепетать, ещё лишь бывший квестор, – осмелимся ли мы смотреть ему в лицо, когда он пройдёт через претуру и консулат? Думаем ли мы, что Нерон – последний из тиранов? Пережившие Тиберия и Калигулу думали так же. И всё же явился тот, кто был ещё отвратительнее и жесточе. Нам нечего бояться от Веспасиана: его возраст и умеренность характера – верные поручители нашего благополучия. Но добрые принцепсы оставляют примеры, которым редко следуют. Мы ослабели, господа: мы уже не тот сенат, который после смерти Нерона требовал предания доносчиков смертной казни. Первый день после кончины дурного правителя – прекраснейший из дней».

Эта речь стала подлинным предсказанием зол, которые Регул нанесёт при Домициане: и Тацит, бывший тому свидетелем, пророчествовал наверняка.

Монтана [Montanus] был выслушан с таким одобрением, что Гельвидий [Helvidius] вознамерился погубить Эприя [Eprius]. Он взял слово и, начав с похвал Клувию Руфу [Cluvius Rufus], который, не уступая Эприю ни богатством, ни красноречием, при Нероне никому не вредил, обратил этот прекрасный пример против обвинителя Тразеи [Thraséa]. Пламя его негодования передалось всем сенаторам, так что Эприй притворился, будто хочет удалиться. «Мы уходим, – сказал он Гельвидию, – и оставляем вам ваш сенат: царствуйте здесь в присутствии сына императора». Вибий Крисп [Vibius Crispus] последовал за ним; оба были сильно раздражены, но с разным выражением на лицах. Эприй бросал угрожающие взгляды; Крисп скрывал свою злобу под натянутой улыбкой. Их друзья бросились вслед и удержали их от ухода. Спор разгорелся вновь: с одной стороны – большинство и правосудие, с другой – влияние и богатство. Весь день прошел в жарких пререканиях без всякого результата.

На следующем заседании сената Домициан [Domitien] открыл заседание речью, в которой кратко призвал сенаторов забыть старые распри и извинить тягостную необходимость прежних времен. Муциан [Mucien] говорил дольше и открыто, в течение долгого времени, защищал обвинителей. Он даже намекнул на Гельвидия, не называя его по имени, мягким тоном давая советы, замаскированные под просьбы, тем, кто, начав дело, затем оставил его, но теперь снова возвращался к нему, желая возобновить. Сенат, видя, что свобода, которой он начал пользоваться, не приносит успеха, отказался от нее.

Тем не менее Муциан хотел хотя бы отчасти удовлетворить сенаторов и отправил в изгнание двух негодяев, осужденных при Нероне, но вернувшихся после его смерти: Октавия Сагитту [Octavius Sagitta], виновного в убийстве любимой им женщины, и Антистия Созиана [Antistius Sosianus], автора клеветнических стихов и доносчика на Антея [Antéius] и Остория Скапулу [Ostorius Scapula]. Но сенат не обманулся. Созиан и Сагитта были людьми, никому не интересными, и их возвращение в Рим не имело бы последствий, тогда как страшились могущества, богатства и злобного нрава обвинителей, которых Муциан взял под свою защиту.

Веспасиан [Vespasien], более справедливый и мягкий, все же не счел нужным наказывать доносчиков, но вскоре после этого прислал из Александрии в Рим указ, которым отменял обвинения в оскорблении величества, аннулировал все процессы, заведенные при Нероне под этим гнусным предлогом, и тем самым восстанавливал память казненных, а живых освобождал от всех наложенных на них наказаний.

Муциан несколько смягчил общественное негодование, позволив сенату воспользоваться своей властью, чтобы по древнему обычаю отомстить за одного из своих членов, жаловавшегося на оскорбления и обиды со стороны сиеннцев [Siennois]. Виновные были вызваны и наказаны, а сенат издал постановление, укоряющее народ Сиенны и предписывающее ему впредь вести себя скромнее.

Союзники империи также получили утешение благодаря приговору, вынесенному против Антония Фламмы [Antonius Flamma], проконсула Крита и Кирены [Cyrène], который, будучи обвинен и уличен в вымогательстве, был приговорен к возмещению ущерба, нанесенного народам его провинции, и, кроме того, отправлен в изгнание за свою жестокость.

В это же время среди войск произошло значительное волнение, едва не переросшее в мятеж. Преторианцы, распущенные Вителлием [Vitellius], но снова взявшие оружие за Веспасиана, требовали восстановления в своем звании. Эта почетная и выгодная служба была обещана также многим легионерам. В то же время преторианцы Вителлия настаивали на сохранении своего положения, и лишить их его можно было лишь ценой большого кровопролития. Однако число претендентов превышало установленную численность преторианских когорт.

Муциан, решив произвести отбор, явился в лагерь. Сначала он выстроил в порядке победителей, распределенных по отрядам, с оружием и знаменами. Затем привели преторианцев Вителлия почти без одежды: одних – из тюрем, куда их бросили после сдачи вместе с братом императора, других – собранных из разных кварталов города и окрестных селений. Следует помнить, что Вителлий, распустив старых преторианцев, слишком преданных Отону [Othon], заменил их солдатами, взятыми из легионов, которым он был обязан властью, то есть в основном из германских легионов, некоторых – из британских или других войск, приверженных его партии. Соответственно, Муциан приказал разделить их по принадлежности к прежним частям. Этот приказ вызвал страшный переполох. Они уже были напуганы, увидев себя перед блестящими и хорошо вооруженными войсками, сами – без оружия, в жалком виде, окруженные со всех сторон. Но когда, исполняя приказ Муциана, их начали разъединять и распределять