Серебряный шар. Драма за сценой - Виталий Яковлевич Вульф

держал в ежовых рукавицах. Премьера состоялась. Т. Карпова получила за исполнение роли Сталинскую премию, вместе с другими участниками. Бабанова вошла в спектакль, когда он уже прошел более десяти раз, и играла Любку недолго. Сохранилась радиозапись спектакля с Бабановой – Любкой, Мария Ивановна оказалась первой исполнительницей знаменитой песенки тех лет «Одинокая гармонь». Но всем, что произошло, была задета очень сильно и обиды не забывала никогда.

Второе письмо я получил 16 октября 1956 года.

Дорогой Виталий, спасибо большое за весточку, у меня тоже осталось к Вам довольно прочное чувство, которое трудно определить. Тут есть и чувство благодарности актерской, и то, что общение с Вами мне было всегда интересно и приятно. И общность взглядов и вкусов, и Ваша личная одаренность, которая Вас делает человеком незаурядным, и Ваша внешняя мальчишеская манера, которую я лично очень люблю, так же как ненавижу солидность и самодовольство. И многое другое, что еще труднее определить, да и не надо, словом, увижу Вас с радостью и без всякого принуждения…

…Я дошла до такой степени отчаяния в смысле отсутствия работы, что рискнула на необычайную для себя авантюру. Приняла предложение сыграть ту самую роль, в той самой пьесе, которую отверг Охлопков и которую ставит один маленький ленинградский театр. Вчера приехала только оттуда, чтобы сыграть премьеру «Вишневого сада». Фактически этот спектакль был сыгран «втихую», для сдачи плана и только три раза прошел в поездке из-за болезни режиссера. Поэтому ничего не известно ни мне самой, никому, что из этого вышло. На днях выяснится, что мы провалились. Думаю, что Чехова театр не понял, а я только поняла, что не поняла, а сделать тоже не смогла. К сожалению, пьеса исключительно ансамблевая, чего нельзя сказать о «нашем» театре. С радостью ушла куда бы нибудь – но некуда. Пробавляюсь пока «гастролями» в другом театре. Переезд в Ленинград из Москвы вообще и надолго страшен. Остается терпеть. Премьера комедии английской, о которой Вы пишете, будет скоро, так что мне предстоит пережить один провал за другим. Не думайте, что это актерское паясничание. Я что-то потеряла уверенность всерьез и надолго, и работа либо вылечит меня, либо утвердит мои опасения. Итак, прыгаю с моста в воду. Особенно благодарю Вас за Ваше милое письмо в эти трудные дни.

М. Бабанова.

Играла Мария Ивановна комедию Барри «То, что знает каждая женщина» в Ленинградском театре им. Комиссаржевской недолго, один сезон. Жила в гостинице «Европейская», в номере 319, как всегда, замкнуто, мало с кем общаясь. Только иногда совершала прогулки по еще уцелевшим в Ленинграде антикварным магазинам, выискивая старинные «павловские» вещи, в сопровождении известного ленинградского театрального критика Ю.А. Головашенко, любителя и знатока антиквариата. В жизни у нее были весьма скромные привычки, но старину она обожала и понимала в ней толк, оставаясь глубоко равнодушной к драгоценностям, французской парфюмерии и прочим атрибутам «роскошной» жизни. Ленинград она любила и часто бродила по его закоулкам одна, вдоль каналов, мимо круглых подворотен, мимо решеток, думая свои горькие думы.

Пьеса Джеймса Барри не стоила того, чтобы из-за нее ломать копья. Но Мария Ивановна боролась за право самоосуществления на сцене, как заметила Майя Туровская. Она настолько отчаялась без работы, что даже подумывала о переезде в Ленинград. Но, как и тридцать лет назад, когда она ушла от Мейерхольда, мысль эту в конце концов оставила.

Успех в этой пьесе она имела большой, а удовлетворения не было. В Москву тянуло и не тянуло. Со своим мужем, писателем Федором Кнорре, она еще жила в одной квартире, хотя брак к тому времени распался окончательно. В письме к Нине Мамиконовне Тер-Осипян она писала:

Деваться некуда, дома все равно нигде нет, никому не нужна – так вроде Вечного Жида, вынуждена бегать, пока не издохну на ходу… Дирекция здесь расхрабрилась и хочет не торопясь репетировать «Глубокое синее море» Рэттигана. Он «свой» более или менее, но еще не начинали и раньше марта не начнем. До этого будут выпускать три советские пьесы, в том числе и «Человек с портфелем». (Эту пьесу Файко когда-то, в 1928 году, Алексей Дикий ставил в Театре революции, еще до того, как ему присвоили имя Маяковского, и Бабанова сыграла в ней одну из своих гениальных ролей – Мальчика Гогу. Эта роль утвердила ее в положении первой актрисы театра, успех был громкий и безусловный. – В.В.)

Я надеюсь, что вся «петрушка» придется на после сорокалетия. (Речь идет о сорокалетии советской власти, которое торжественно отмечали по всей стране, привыкшей праздновать годовщины Октябрьской революции. – В.В.)

Это меня устраивает, ибо сил нет. В голове пустота и переутомление. Мысли мрачные, унизительные и тяжелые. В общем, ты с успехом могла бы присоединить мою фамилию в список сокращенных. Не сегодня – так завтра. Вот тут и живи, и твори, и передавай людям необходимость верить, надеяться, любить и жить. Это надо делать именно нам – людям такого сорта.

Настроение ее было мрачным все это время. С Охлопковым контакта не было. Бабанова не верила ему. Она была убеждена, что он «докажет всем, что я театру не нужна, что я сопротивляюсь тем ролям, которые он мне навязывает, следовательно – пенсия или уход. О пенсии для меня речи быть не может, лучше «веронал» – поэтому поедешь в Коломну или Кострому. Не думала, что так кончу свою деятельность» – так писала она Нине Мамиконовне.

Горькая, язвительная, остроумная и очаровательная, она трезво смотрела на мир. Ей всегда была интересна только голая, неприкрытая сущность, потому сохранившиеся ее письма могут показаться кому-то резкими и преувеличенно драматичными. Конечно, более всего откровенной она была с «Терой», как всю жизнь называют в театре Нину Мамиконовну. Мария Ивановна никогда не любила суетности и суеты. Она знала, что славилась на сцене своим немыслимым совершенством, но Охлопкову была в этот период его творческой жизни не нужна, и вряд ли он задумывался над тем, сколько горя причиняет ей. Тере она писала:

Не пишу много потому, что внутри нет жизни, все мертво и убито чем-то. Живу серо, однообразно, замкнуто. Пьеса Штока – г. в томате, что ему брехать, не знаю. Даже говорить не о чем. Он мне ее оставил, и теперь придется ее тащить в Москву. Гладков, будучи приятелем директора театра, где я играю, «выправил» экземпляр «Моря». Два дня я ходила больная от оскорбления и бестактности обоих… Володин больше не звонил, но он еще не дорос до понимания вежливости. Это понятно.