История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

[8] ТАЦИТ, «История», IV, 54.

§ II. Галлы готовятся к восстанию и присоединяются к Цивилису

Известие о смерти Вителлия, достигнув Германии, усилило ярость войны и силы мятежников. Цивилис, отказавшись от скрытности, которой придерживался до сих пор, открыто объявил себя врагом римского имени. Легионы, преданные памяти Вителлия, были скорее готовы принять иноземное рабство, чем подчиниться Веспасиану. Галлы, давно колеблемые интригами Цивилиса, наконец взбунтовались, когда пустые надежды укрепили их склонность к мятежу.

По Галлии распространился слух, что сарматы и даки совершают набеги на Паннонию и Мёзию и осаждают зимние лагеря легионов в этих провинциях. Слух имел основания: даже Фонтей Агриппа, оставленный Муцианом командовать в Мёзии, погиб в бою с варварами [1]. Но для них это было лишь временным успехом. Вскоре римляне, восстановив превосходство, отбросили их за Дунай. Однако первые победы этих враждебных Риму народов произвели впечатление на галлов, которым в то же время рассказывали подобные новости о Британии; и они заключили, что римляне повсюду терпят поражения и унижения, как и в Германии. Но ничто так не убедило их в скором падении Римской империи, как пожар Капитолия. Они строили на этом событии лестные для себя иллюзии. Они говорили, что их предки захватили Рим, но поскольку обитель великого Юпитера тогда осталась невредимой, империя устояла; теперь же небесный гнев проявился, предав пламени залог и хранилище судеб империи. Их друиды подпитывали в них безумные видения, обещая завоевание вселенной. Наконец, галлы оправдывали себя мнимым согласием Отона, который, по их словам, получил поддержку знати Галлии против Вителлия лишь при условии, что им будет позволено воспользоваться случаем для обретения свободы, если бедствия гражданских войн, продолжаясь, ослабят силы Римской империи.

Воодушевлённые столь вескими причинами, галлы приняли окончательные меры к восстанию сразу после смерти Гордеония Флакка. Тогда переговоры между Цивилисом и Юлием Классиком, уроженцем Трира и командиром кавалерийского полка своей нации на римской службе, активизировались. Классик выделялся среди своих соплеменников влиянием и знатностью, происходя от древних царей этой земли. Он мог похвастаться длинным рядом предков, прославившихся в мире и на войне; но особенно гордился тем, что по своему происхождению был скорее врагом римлян, чем их союзником. К Классику присоединились Юлий Тутор и Юлий Сабин, первый – из Трира, второй – из Лангра. Тутор был назначен Вителлием охранять берег Рейна; Сабин, человек тщеславный и легкомысленный, утверждал, что происходит от Юлия Цезаря, которому, по его словам, приглянулась его прабабка во время завоевания Галлии; и он весьма гордился тем, что через прелюбодеяние был потомком того, кто покорил его родину.

Эти три вождя действовали каждый в своём кругу, зондируя в тайных беседах всех, кого считали способными разделить их взгляды и быть полезными в исполнении замысла. Убедившись, что у них уже немало сторонников, они собрали их в Кёльне и провели совещание в частном доме, поскольку магистраты и большинство жителей этого города сохраняли верность римлянам. Тем не менее, несколько убиев и тунгров присоединились к заговору. Но главную его силу составляли трирцы и лангры.

Совещание было недолгим. Все присутствующие, полные огня и рвения, наперебой восклицали, что никогда ещё не представлялось такого удобного случая освободить Галлию от ига чужого владычества; что римский народ охвачен безумием раздора; что они видят, как легионы истребляют друг друга, Италия опустошена, а сам Рим недавно захвачен своими же гражданами; что каждый год приносит новую войну; что надо начать с закрытия альпийских проходов, и тогда, укрепив свою свободу, галлы решат, в каких пределах остановить свою благородную отвагу. Таким образом, решение восстать было принято единодушно, без колебаний.

Труднее было определиться с тем, как поступить с остатками римских легионов на Рейне. Многие предлагали перебить мятежные, вероломные войска, запятнанные кровью своих командиров; более осторожные возражали, что, доведя их до отчаяния, можно лишь усилить их мужество. Этот довод возобладал. Было решено ограничиться убийством командиров, а солдат постараться переманить; память об их преступлениях и надежда на безнаказанность сделают их сговорчивее, и их легко будет превратить в союзников.

Таков был итог первого совета вождей мятежников. Они разослали доверенных лиц в разные части Галлии, чтобы поднять народы, а сами пока сохраняли видимость повиновения, чтобы лучше усыпить бдительность Вокулы и выбрать момент для неожиданного удара.

Однако этот командир был предупреждён о заговоре; но он не мог внушить страха, так как располагал лишь легионами, сократившимися до горстки бойцов, да и на их верность нельзя было положиться. Оказавшись между ненадёжными солдатами и скрытыми врагами, он счёл нужным прибегнуть к хитрости и защищаться теми же средствами, какими его атаковали.

Находясь в Кёльне, он вскоре увидел прибытие Клавдия Лабеона, который, будучи сослан, как я уже говорил, в начале волнений во Фризию Цивилисом, подкупил своих стражей и, полный негодования, уверял, что если ему дадут небольшой отряд, то он вернёт к союзу с Римом большую часть батавского народа. Он обещал больше, чем мог выполнить. Хотя Вокула и предоставил ему запрошенный отряд, он сумел увлечь за собой лишь небольшое число нервиев и бетасцев [2], а его подвиги свелись к разбойничьим набегам на канинефатов.

Вокула вскоре испытал печальные последствия давно зревшего предательства. Вожди галлов убедили его выступить против Цивилиса, который всё ещё осаждал Ветеру. Когда он приблизился к нему, Классик и Тутор отделились под предлогом разведки и заключили договор с германцами. В результате они отделились от легионов и разбили отдельный лагерь.

Вокула резко осудил их вероломство и, приняв высокомерный тон, предупредил их, чтобы они не думали, будто римская власть, несмотря на раздоры гражданских войн, может быть безнаказанно презрена народами Трира и Лангра. «У нас остаются верные провинции, победоносные армии, судьба империи и защита богов, карающих за нарушение договоров, – сказал он. – Наша снисходительность вас испортила. Юлий Цезарь и Август лучше знали характер галлов. Мягкость Гальбы и уменьшение податей вдохновили вас на мятеж. Когда вас разобьют и ограбят, вы снова станете нашими друзьями». Но мятежники уже приняли решение, и Вокула, видя, что его жалобы и угрозы презирают, повернул назад и отступил в Нейс. Галлы расположились лагерем на равнине в двух милях от римлян.

Там затеялись гнусные и неслыханные переговоры: с помощью обещаний и денег, розданных центурионам и солдатам, римская армия позволила убедить себя принести присягу чужой власти и скрепить этот позорный союз убийством или пленением своих командиров. В столь опасный момент многие советовали Вокуле спасаться бегством. Но он, как я уже отмечал, был бесстрашен до крайности и, предпочитая смелость осторожности, собрал солдат и обратился к ним с такими словами:

«Никогда ещё, обращаясь к вам, я не испытывал столь сильного беспокойства за вас и столь полного спокойствия за свою судьбу, ибо заговор против моей жизни – это известие, которое я встречаю с радостью. Среди стольких бедствий смерть для меня – лишь утешение. Напротив, ваше положение наполняет меня состраданием и стыдом, когда я вижу, что против вас не готовятся применить силу и оружие (это право войны), но Классик лелеет надежду с вашей помощью обрушиться на римский народ и записать вас на службу галлам.

Если сегодня нас покинули удача и мужество, неужели мы забыли и множество примеров доблести, оставленных нам древностью? Неужели мы забыли, как часто римские легионы предпочитали погибнуть, но не отступить перед врагом? Даже наши союзники нередко допускали полное разрушение своих городов и бросались в пламя вместе с жёнами и детьми, не требуя иной награды, кроме славы верности. Сейчас легионы, запертые в Ветере, терпят голод и все ужасы осады, и их не могут поколебать ни угрозы, ни обещания. А у нас нет недостатка