Портрет неизвестного с камергерским ключом - Анна Всеволодова

Дитрихманн поклонился и, взяв Налли под руку, вышел.

– Вы слышали, я исполнила своё обещание, простите, если не смогла совершенно успеть в том, – прошептала Налли.

Дитрихманн шагал молча и не разу не взглянул на неё. Дойдя до приёмной, он распахнул перед ней дверь и, не отдав поклона, покинул Налли, так и не произнеся ни слова. Только теперь де Форс и Фрол узнали о замужестве Налли. Брат несказанно был рад родству с родом Волынских и намеревался тотчас писать матери. Де Форс встретил новость с мужеством, объявив, что был к тому готов.

* * *

«Здравствуйте, государыня-матушка,

Сим письмом шлю вам известия, которые, поразят вас как радостию, так и огорчением и, о последнем сокрушаясь, не знаю, как приняться за дело.

Подчиняясь, приказанию вашему всегда единую правду вам докладывать, сообщаю, что ваша дочь обвенчана с патроном моим, кабинет-министром Волынским. Итак, я устроил сестрицу, как нельзя лучше, в чём вас всегда не иметь сомнения убеждал.

Расскажу теперь, как случилось всему сему быть и отчего сестрица и супруг не обратились ранее к вашей любви и не имели счастия просить родительского вашего благословения. Уже тому несколько месяцев, шталмейстер Кишкель и унтер-шталмейстер Людвиг обвинили патрона своего Волынского в каких-то непорядках на конных заводах, кои под его, Волынского, протекцией состоят.

Кабинет-министр в ответ на имя государыни составил записку «примечания, какие притворства и вымыслы употребляемы бывают при монаршеских дворах и в чём вся такая закрытая бессовестная политика состоит» в которой не называя впрочем имён, обличал подстрекателя дерзких клиентов – вице-канцлера Остерманна, и сетовал что иноземцы у нас владычествуют над русскими, и что русские б давно в истинном покорении у них были, если б не служба, без всякого пороку верных отечества защитителей, кои сами себя с печали убить готовы, зря в чём врагов их бессовестная политика состоит. Кроме того, патрон мой подал всеподданнейшее мнение, в котором воспротивился настойчивости предложений генерал-берг-директора фон Шемберха о горных делах и заводах. Шемберх желал установить для горных дел такие кондиции, при которых приватизированные заводы и рудники могли бы быть наследованы, для чего имел докладывать через специальную комиссию в кабинете. Волынской же, усмотрев что мнение Шемберха предосудительно высочайшему интересу, заявил «всем тем, которые от генера-берг-директориума и его правления зависят, в рудокопные дела от которых имеют прибыток получать, касаться не подлежит». После многих и жарких обсуждений кондиций по сему вопросу, кабинет-министру удалось собрать под своим мнением необходимые подписи, о чём не скрывал своей радости, объявив, что отвёл тем от российской державы немалый ущерб. Сам, однако, вскоре оного не избег. И теперь, не знаю, за какие вины, а верно, что за измышленные на него, сидит в крепости под караулом и имеет вскоре сослан быть в сибирские пределы. От сих горестных событий и произошла та спешка с венцом, о которой вам, любезная матушка, имел сообщить. От себя же, рассуждаю, что всё произошло по благой воле провидения, ибо никак не можно было б помыслить нам породниться с кабинет-министром, как только при полной его деспереции. Теперь сестре, как супруге опального моего патрона, надлежит также быть арестованною, разделить с ним изгнание. О сем же прошу вашу любовь не печалиться, ибо условия его не слишком станут за новость сестрице после скромной простоты детских её годов, и слышно, государыня определит бывшему генерал-аншефу содержание в 200 рублей в год. Чтобы сделать молодой чете подарок, я рассудил, что для них любезным покажется возвращение каких-либо предметов к прежней жизни относящихся для чего поспешил на распродажу конфискованных пожитков министра. Они, однако, шли дорого и я не мог взять тех каких именно хотел: креста яхонтового с изумрудными искрами, портрета Волынского в золоте под стеклом на руку, имеющего другой своей стороною изображение герба его финифтью, кофейного сервиза английской работы, персоны дамской на серебре, изображающей черты сестрицы, писанные в аллегорическом образе, шпаги, пожалованной в честь победы над шведами под Полтавою с золотым эфесом, какого-нибудь из пистолетов саксонской французской, немецкой или тульской работы, древней найденной на поле Куликовом сабли. Последней Артемий Петрович особенно дорожил и рад был бы, но как и всё вышеперечисленное, сабля продана была по дорогой для меня цене. Главными покупателями оказались брат герцога генерал-лейтенант Карл Бирон, камердинер его Фабиан, князь Волконский, бывший подчинённый министра по егермейстерской части полковник фон Трескау. Господа офицеры скупали для своих дам, робы и прочие наряды дочерей министра, из которых самый дорогой стал новому владельцу в 315 рублей. Серебряные шандалы, трости, ковры, живопись маслом приобреталась в основном иностранными людьми. Герцог Бирон получил всю конюшню, 216 живых стерлядей, клавикорды, запасы дорогого чаю и шоколада. Всё имущество дома министра оценено более 30 000 рублей. Я, будучи одним из скромных покупателей, приобрёл две английские чашки за 5 рублей 80 копеек, которые и собираюсь преподнести при прощании Волынским.

О себе же сообщу, что, оставшись без патрона, но счастливо милостью Божией и вашими, любезная матушка, молитвами, избегнув попасть в конфиденты его, имею склонность вступить в военную службу. Перед отъездом в полк, стоящий в новых крымских нашей державы владениях, льщусь к вам быть и вас обнять, с чем остаюсь покорный сын ваш —

Фрол».

* * *

Осужденные должны были услыхать об избавлении от смерти только, стоя на эшафоте. Утро выдалось ярким, праздничным. Самый воздух, несмотря на близость «козьего болота» – низкой, нездоровой местности, прилегающей к площади Обжорского рынка – был легок и упоителен. Солнечные блики играли, выхватывая медь и железо строений кронверка крепости, расположенной напротив. Оттуда надо было ждать троих узников.

Путь их к месту казни ограждён был двойною цепью пеших и конных конвойных – последняя дань их высоким чинам. Рядом с помостом стоял лекарь, долженствующий пустить кровь тому, кому от слабости сердца грозило умереть ранее начала экзекуции, или кому-либо из «обыкновенной публики», не умевшему сообразить своих сил для предстоящего зрелища.

Вид эшафота, со страшными его орудиями, привёл Налли в трепет, и она обеими руками сжала руки брата.

– Всё позади, сестрица, бояться уже нечего. Ещё несколько минут и вы будете вместе. Вон их уж подводят, – успокаивал её Фрол, но голос его показывал, что словами этими он старается усыпить и своё волнение.

Налли за