История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Хотя император был готов воздать должное его заслугам, этому мешало его поведение. Его надменность, мятежные речи, прежние преступления – все это постоянно напоминали императору и в письмах Муциана, и в разговорах других. Сам Прим своими поступками лишь подтверждал эти обвинения. Он безмерно хвастался, ставил себя выше всех, словно нарочно наживал врагов, без разбора называя людей трусами и ничтожествами, оскорбляя Цецину, которого сам же освободил из плена. Так он сумел охладить расположение Веспасиана, хотя и не впал в явную немилость. История не сообщает, что с ним стало впоследствии.

Домициан и Муциан готовились к отъезду совершенно по-разному [6]. Юный принц, отдавшись надеждам и честолюбию, пылал нетерпением. Муциан же, напротив, намеренно медлил, ища предлоги для отсрочки: он боялся, что Домициан, очутившись среди войска, поддастся юношеской горячности, послушает дурных советов и, возможно, задумает что-нибудь, способное повредить как государственному порядку, так и успеху войны. Тем временем он стягивал войска к Рейну со всех сторон. Из Италии были отправлены четыре легиона, два вызваны из Испании, один – из Британии (это был Четырнадцатый, о котором мне не раз приходилось говорить).

Дела мятежников пошли на убыль сразу после поражения Сабина. Это событие остановило распространение восстания и заставило галльские племена, еще не примкнувшие к нему, серьезно задуматься. Ремы, подавая пример другим, созвали в своем городе собрание всей Галлии, чтобы решить: выбрать ли мир или свободу, купленную войной. Нетрудно догадаться, что известие о многочисленных римских войсках, выдвигавшихся в поход, склонило колеблющихся к миру. На общем собрании галльских послов в Реймсе только треверы высказались за войну.

Туллий Валентин, их оратор, истощил себя в нападках против римлян и с фанатичным красноречием обрушил на них все упреки, которые обычно адресуют великим империям. Напротив, Туллий Ауспекс, один из первых людей ремийского народа, призвал послов учитывать мощь Рима и преимущества мира. Он указал, что трусы чаще всего рвутся начать войну, но ведется она на страх и риск самых храбрых. Наконец, он напомнил им, что легионы уже почти у них над головой. И эти доводы объединили почти все мнения. Разумных людей удержали верность и долг, а молодежь – страх. Она ограничилась восхвалением мужества Валентина, но последовала совету Ауспекса.

В решении собрания сыграла роль и взаимная зависть народов. Уже начали спрашивать друг друга, кому достанется командование в войне, где будет размещена столица империи, если дела пойдут по их желанию. Победа была еще далека, а раздор уже разгорался. Каждый приводил свои доводы: один опирался на старые договоры, другой хвалился мощью или знатностью своего народа и города. Недостатки, которые они предвидели в будущем, приковали их к настоящему. Поэтому от имени собрания было написано треверам, советуя им сложить оружие. Им указывали, что обстоятельства благоприятны для получения прощения и что все народы Галлии станут их ходатаями перед римлянами. Валентин своими дерзкими речами закрыл уши соотечественников для столь спасительных увещеваний: великий оратор, но нерадивый воин, он вовсе не заботился о подготовке, соответствующей важности предприятия.

Другие вожди также мало думали об общем интересе союза. Цивилис, движимый личной враждой к Клавдию Лабеону, преследовал беглеца в глубинах Бельгики. Классик, предаваясь праздной лени, рассчитывал лишь наслаждаться плодами победы. Тутор, которому было поручено охранять берег Верхнего Рейна и альпийские ущелья, чтобы преградить путь войскам из Италии, был застигнут врасплох: двадцать первый легион, несколько вспомогательных когорт и кавалерийский отряд под командованием Юлия Бригантика, племянника и яростного врага Цивилиса, найдя проходы открытыми, проникли на территорию, занятую мятежниками.

Тутор сначала одержал небольшой успех, но вскоре был разбит и обращен в бегство под Бингеном. Треверы, потрясенные одним лишь поражением, пали духом. Войска рассеялись; некоторые вожди народа укрылись в городах, оставшихся верными римлянам, чтобы получить заслугу первых, вернувшихся к повиновению. Валентина не было, когда это происходило. Узнав новости, он в ярости поспешил назад и, при поддержке Тютора, заставил своих соотечественников снова взяться за оружие. Чтобы скрепить их причастность к мятежу преступлением и лишить всякой надежды на прощение, он убил двух знатных римских пленников – Геренния и Нумизия, командиров тех несчастных легионов, которые подчинились галльскому игу в Нейссе и Бонне.

Таково было положение дел, когда Петилий Цериал прибыл в Майнц. Его появление бесконечно усилило надежды римлян. Это был предприимчивый полководец, полный уверенности; гордость его речей вдохновляла солдат на отвагу. Более склонный презирать врагов, чем остерегаться их, он говорил только о битвах и искал случая быстро решить спор. Он начал с того, что распустил все войска, набранные среди разных народов Галлии, приказав им объявить в своих городах, что легионов достаточно для поддержания славы империи; что союзники могут ограничиться мирными заботами и, свободные от тревог, считать войну оконченной, поскольку римляне взяли ее ведение на себя. Эта надменность склонила галлов к покорности. Ибо, получив назад свою молодежь, они легче переносили подати, а пренебрежение к ним делало их сговорчивее.

Цериал вскоре подтвердил делами свои громкие обещания. Валентин, предупрежденный Цивилисом и Классиком не рисковать безрассудно и ждать, пока они соберут войска и придут к нему, заперся со своими лучшими воинами в крепости Ригодул [7] близ Мозеля, укрепленной самой природой и дополнительно усиленной искусственными сооружениями. Цериал двинулся на него и, не сомневаясь, что доблесть и опытность его воинов – лучшее преимущество, чем местоположение для врагов, приказал штурмовать крепость и взял ее. Бегство через пропасти и скалы погубило многих побежденных. Валентин и главные офицеры были схвачены римской конницей, разъезжавшей по окрестностям.

Это событие стало решающим и заставило треверов покориться. На следующий день Цериал вступил в их город, который с трудом уберег от разграбления. Солдаты, озлобленные против родины Классика и Тютора, хотели предать его огню и мечу. Их воодушевляла не жадность к добыче. Они соглашались, чтобы она пошла в казну, лишь бы удовлетворить свою месть городу, наполненному трофеями легионов и обагренному кровью их командиров. Цериал и сам был не прочь разделить эти чувства. Но Трир был римской колонией, и его разрушение сделало бы Цериала ненавистным; к тому же он боялся покрыть себя позором, если позволит войскам бесчинствовать и проявлять жестокость. Поэтому он старался унять их гнев, и они повиновались, научившись быть более послушными и смирными после окончания гражданской войны.

Легионы, присягнувшие галлам, уже довольно давно покинули Трир. Как только они увидели, что надежды римлян в Германии возрождаются, они одумались и по собственной воле принесли клятву верности Веспасиану. После этого шага они уже не могли оставаться среди мятежников и, особенно опасаясь ярости Валентина, отступили на земли медиоматриков, которые сегодня мы называем Мессинской областью. Когда Цериалис появился у Трира, он призвал их присоединиться к своей армии.

Ничто не было печальнее момента их прибытия. Когда они предстали перед победоносными легионами, проникнутые стыдом и смятением, эти несчастные солдаты стояли потрясённые, неподвижные, устремив глаза в землю, с краской на лбу. Никаких взаимных приветствий. Если кто-то пытался утешить или ободрить их, они не отвечали, думая лишь о том, чтобы спрятаться в своих шатрах и избегать света. Их угнетала не столько боязнь наказания, сколько угрызения совести за своё преступление, которые погрузили их в своего рода оцепенение. При виде этой глубокой скорби их товарищи тоже терялись, не решаясь заступиться за виновных и умоляя о милости лишь молчанием и слезами.

Цериалис проявил мягкость – и это было уместно. Он объяснил всё случившееся злосчастным роком, который ослепил и командиров, и солдат, отдав их во власть демона раздора, а затем – на милость врагов. «Считайте, – сказал он, – вы, кто сегодня возвращается к своему долгу, считайте этот день первым днём вашей службы: император и я забываем