Офицеры власти. Парижский Парламент в первой трети XV века - Сусанна Карленовна Цатурова

принцип секретности обсуждений, что еще раз показывает, как тесно связаны между собой работа учреждения и этика. Парламентарии не имели права разглашать разные точки зрения на решаемые вопросы, делать эти споры достоянием посторонних. Безусловно, такой принцип вызван спецификой работы судебного органа, чей приговор не должен сопровождаться знанием, какие аргументы внутри судейской корпорации ему предшествовали. Покров тайны, будучи одной из сущностных черт, присущих власти вообще, особенно значим для власти судебной, внушая обществу представление о непредвзятости судей и справедливости выносимого приговора. Разглашение споров и иных, нежели окончательно выраженных, точек зрения судей создавало угрозу их подкупа или другого воздействия, поэтому в уже упоминавшемся строгом предписании Парламента ограничить возлияния вином меньшим объемом и в ином месте главный упор делался на присутствии при этих «попойках» «чужих людей», которые «могли узнать секреты Палаты к опасности и скандалу Суда (in periculum et scandalum Curie)» (4 июня 1404 г.).

О нарушении чиновниками требования хранить секреты обсуждений в Парламенте Никола де Бай говорит как о причине падения авторитета института в обществе (12 ноября 1404 г.)[322]. Необходимость соблюдать тайну мнений упоминается всякий раз, когда разбираемое дело имеет политическую подоплеку, например в период гражданской войны, при возбуждении дела о «преступлениях и нарушениях, совершаемых в бальяже Витри многими крупными сеньорами» (4 сентября 1409 г.), или в момент обострения споров в обществе по поводу оправдания герцога Бургундского (13 ноября 1413 г.). Такой способ вынесения решений Парламент использует и в ситуациях, требующих особой деликатности, как, например, в случае конфликта вокруг университета в Орлеане, когда Парламент предложил всем заинтересованным сторонам письменно изложить свое мнение и передать его Парламенту, но «так, чтобы один не знал о мнении другого» (8 февраля 1405 г.).

Усилия Парламента по соблюдению этого фундаментального принципа работы судебного института имели целью внушить представление о Парламенте как о сплоченной и потому неуязвимой извне корпорации.

Но разные мнения были. Об этом свидетельствуют прямые сведения, содержащиеся в протоколах. Да и не могло быть иначе: разные взгляды, политические пристрастия, семейные связи, собственные интересы — все это неизбежно, когда в коллективе почти сто человек. Поэтому интересно узнать, как достигалось единство, как примирялись эти мнения, какой мотив лежал в основе окончательного приговора. Рассмотрение этого вопроса важно с точки зрения корпоративного принципа, поскольку дает возможность понять, от чьего мнения зависело решение вопроса — простого большинства или тех, кто стоял на вершине парламентской иерархии.

О том, что раскол мнений в Парламенте бывал, протоколы свидетельствуют не раз. В этом смысле важен и сам факт фиксации раскола, поскольку для самого учреждения интересен прецедент. Например, раскол мнений был по делу между герцогом Беррийским и сеньором де Шовиньи: из-за него решение не выносилось несколько дней, поскольку «тридцать человек были одного мнения и тридцать один — другого» (16 февраля 1402 г.). Заметим, что разделение мнений было почти равным, что могло выглядеть как тотальное противостояние двух группировок. Тем не менее решение было принято, хотя неясно, как «партии» примирились; можно предположить, что решение отражало простое большинство голосов. В пользу такой версии свидетельствует случай, когда голоса Парламента разделились поровну — по 22 голоса. Поскольку в данном случае невозможно было принять окончательное решение из-за «равного числа голосов» (in equali numero vocum), решили обратиться к канцлеру, чей голос и решил дело (26 мая 1403 г.). Простым большинством Парламент решил спор об ответе на королевские письма, отменявшие «свободы церкви Франции»: следует ли прежде выслушать генерального прокурора или объявить эти письма в обход его протеста. Из всех присутствовавших 29 человек были за то, чтобы прежде выслушать прокурора, т. е. фактически были против этих писем, лишь 12 человек — за немедленное их утверждение, хотя, как замечает секретарь, дважды, 15 и 18 февраля 1419 г., было решено сначала выслушать прокурора. Можно предположить, что эти 12 чиновников были открытыми сторонниками бургиньонов и пытались провести через Парламент указание герцога Бургундского, но им это не удалось, так как большинство парламентариев пробургиньонского Парламента остались верны многолетней политике института в этом важнейшем для власти вопросе (30 марта 1419 г.).

Парламент продолжал следовать этому принципу в годы англо-бургиньонского режима, например, когда решалось, ждать ли, как делалось прежде, жалованья из казны или взять деньги из собранных Парламентом штрафов; вопрос не был решен из-за равного числа голосов (utramque propter equalitatem opinionum ad partem) (26 февраля 1427 г.). Прямо об этом сказано и по поводу перехода адвоката из Шатле в Парламент и возможности совмещать обе должности в ситуации острой нехватки квалифицированных людей в Париже. Тогда вопрос решили «большинством советников», вопреки мнению «других, меньше числом» (13 мая 1430 г.); как и в случае обращения Парижского университета к Парламенту, ответили «согласно мнению большей части советников» (10 апреля 1434 г.).

Принцип большинства как способ решения вопросов вовсе не означал нивелировку парламентариев: уже то, что разные мнения всегда фиксировались в протоколах, свидетельствует об уважении к мнению каждого; однако предпочтение отдается демократическому принципу. Так, описывая обсуждение в Парламенте вопроса о сокращении домена короля, секретарь отмечает, что Парламент отказался утвердить королевское решение на основе мнения «всех, исключая четырех или пятерых советников» (2 сентября 1418 г.); или в случае обсуждения другого решения короля, когда отмечено, что «все единодушно, исключая двух-трех», приняли решение (28 марта 1435 г.).

Меньшинство имеет право на свое мнение и на его фиксацию, однако решение принимает большинство. В этом смысле очень интересна запись обсуждения вопроса об исправлении ошибки, допущенной сначала в приговоре прево Парижа, а затем и в Палате прошений Парламента. Тогда мнения высказывались разные, и в каждом случае речь шла о нюансах формулировки. Тем не менее секретарь фиксирует, что Парламент не может прийти к окончательному решению «из-за разности в мнениях»: 23 чиновника считали, что в приговоре содержится ошибка, 3 — что ее нет, 3 — что ошибки не будет, если обе стороны получат по половине оспариваемого имущества, еще 9 человек высказались в пользу такого решения, хотя считали, что ошибки не было и дело было решено правильно, 5 других абсолютно соглашались с этим выводом, лишь один-единственный считал, что ошибка содержалась и в приговоре Палаты прошений, и в приговоре прево Парижа. Дальше описывается, как Парламент пытался свести к некоему общему положению эти не совсем ясные формулировки: «Хотя большинство мнений сходилось и примирялось, полного единства не было, особенно в вопросе, использовать ли слово «ошибка», т. е. что в приговоре была ошибка». Обсуждение длилось несколько дней, «когда многие сеньоры заседаний и секретарь пытались, каждый в своем углу (endroit), согласить стороны, что не смогли сделать». В итоге,