Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц

И всё это: описание или грезы, воспоминания или созерцание – создается словами, которые постоянно обновляют вдохновение, прозой, пронизанной таинственными отношениями.

Я подумал, что должен поделиться этой статьей с Рильке, и вложил ее в одно из своих писем, но Рильке не отступил от своего принципиального молчания на этот счет. Вскоре он отослал ее мне обратно, не упомянув о ее содержании, лишь с несколькими словами вежливой благодарности.

В то время Рильке все еще оставался чужд тому потоку внимания, который вызвали «Записки». Если он и принимал в нем участие, то в основном благодаря личным письмам, которые он получал и на которые отвечал с неизменным усердием. Посылка с цветами волновала его больше, чем газетная статья, письмо от женщины – больше, чем похвала писателя. Он был приглашен в Понтиньи, но в последний момент отменил приглашение. Что было бы делать поэту «Элегий» в этой сельской академии философов? Но даже помимо этих непосредственных приглашений и личных отношений, Рильке чувствовал влечение к Франции благодаря книгам послевоенного поколения, самые значительные имена которого окружали его в том небольшом сообществе современников.

20 декабря 1923 года он признался графине Норе Пурчер-Вайденбрук, что

…поразительно, как много хороших и замечательных книг выходит у молодого и самого юного французского поколения, и меня наполняет величайшей надеждой, что взгляды этих молодых людей (о чем есть множество свидетельств) также, похоже, становятся все более справедливыми и восприимчивыми по отношению к иностранцам и чужакам, нисколько при этом не отрекаясь от себя.

И в письме к фрау Гертруде Оукама Кнооп от 13 февраля 1924 года:

Могу ли я однажды <..> рассказать Вам обо всех чудесных вещах, которые приходят из Франции; здесь я окружен ими. Я трачу все, что могу, на покупку книг, которые сейчас выходят, потому что многие из них таковы, что их нельзя прочитать единожды, а нужно открывать снова и снова. Там действительно пали границы; французский дух, теперь более осознающий себя в новом и жизненно важном ключе, больше не боится впитывать чужое и далекое… И те влияния, без которых, как считалось до войны, можно было обойтись (иначе их пришлось бы неправильно понять, будучи ментально ограниченными) … они уже проявляются в чистом виде в произведениях молодого поколения, для которого война была чем-то вроде героического периода возмужания.

Однако я также продолжал посылать ему просьбы, которые приходили ко мне и были адресованы ему через переводчика. Эдмон Жалу, с которым я познакомился лично лишь позднее, хотел опубликовать другие фрагменты из «Записок» в «Европейском ревю»; Робер де Траз[12] просил текст для «Женевского ревю». Ответ, который Рильке прислал мне с большим опозданием, снял эти вопросы тем же жестом вежливого и немного усталого безразличия. Из санатория Шенек в Бекенриде, на берегу Люцернского озера, он написал мне 1 сентября 1923 года:

Дорогой господин,

Необходимость пройти изнурительное лечение отвлекла меня на несколько недель от самой приятной задачи: сказать Вам, как я проникся и оценил то сочувствие, которое Вы выразили мне в своем любезном письме. Именно упомянутая (надеюсь, только физическая) усталость заставляет меня быть немногословным сейчас.

Я давно догадывался о Вашей расположенности ко мне – Вы прекрасным и достойным образом подтвердили это и продолжаете это делать. Однако Вы очень удивили меня, сообщив о том интересе – ценном для Вас и для меня – который испытывают к нам господа де Траз и Эдмон Жалу. (Чтение о последнем всегда доставляет мне глубокое и чрезвычайно насыщенное удовольствие).

Мои обязательства перед «Сток Компани» не содержат никаких подробностей. Я полагаю, что, скорее всего, ничто не помешает опубликовать некоторые части Вашего нового перевода в журнале. Однако, во избежание недоразумений, Вам, возможно, будет лучше заручиться согласием издателей в настоящее время.

Я прилагаю к Вашей работе, дорогой господин, мои наилучшие пожелания <…> и прошу Вас помнить, что я сердечно Вам предан.

R. М. Рильке

Другие дела на некоторое время отвлекли меня от работы, и только через несколько месяцев – после того, как Робер де Траз снова затронул эту тему, – я смог послать Рильке первую часть продолжения моего перевода. 7 марта 1924 года он подтвердил получение следующим письмом из Мюзот:

Уважаемый господин Бетц,

Хотя я с радостью увидел вчера вечером продолжение Вашего перевода, могу заверить Вас, что ждал его без особого нетерпения; я прежде всего сторонник неторопливости во всем, что касается художественного творчества, чтобы позволить себе такое чувство; меня чуть ли не разбирает злость на господина де Траза за то, что он заставил Вас торопиться.

Но с моей стороны будет сделано все возможное, чтобы вернуть ему рукопись как можно скорее. Рассчитываю в воскресенье посвятить себя внимательному чтению, которое, не сомневаюсь, подтвердит ту глубокую благодарность, которой я Вам обязан.

Мне говорили много хорошего о Вашем эльзасском романе; очень хочется прочитать его летом, в те месяцы, которые я воспринимаю как отпускные. Сейчас я работаю, не так активно, как хотелось бы, – зачастую подводит здоровье, которое этой зимой было весьма шатким: но я все же тружусь.

Один из ваших соотечественников, мой друг Жан Штроль[13] (профессор Цюрихского университета), давно просил меня заверить вас в своей симпатии; если вы когда-нибудь приедете в Швейцарию, он будет в вашем распоряжении; это замечательный человек, который посвящает себя духовным вопросам с благоговением, достойным восхищения.

И если Вы когда-нибудь решитесь на такое путешествие, не забывайте, как сильно Вас ждут в Мюзот!

Примите уверения в моей самой благодарной привязанности.

Ваш

R. М. Рильке

Неделю спустя в следующем письме он рассказал мне о своих впечатлениях от прочитанного:

Замок де Мюзо-сюр-Сьерр Вале

12 марта 1924 года

Дорогой господин Бетц,

С воскресенья я полностью посвятил себя Вашей рукописи, и в результате…. В результате я прошу Вас – без посторонней помощи – посвятить еще несколько часов ее доработке, руководствуясь комментариями, которые я беру на себя смелость добавить. Не пугайтесь их большого количества; я предпочел изложить Вам все свои мысли и расположил их таким образом, чтобы вам было как можно легче их сверять. Я знаю, что Вам очень хотелось бы все сделать наилучшим образом, и потому не сомневаюсь в том, что эти мои замечания Вы не сочтёте излишними.

Вы позволили мне внести в текст те изменения, которые показались бы мне необходимыми; я воспользовался этим разрешением только в наиболее очевидных случаях. Во всем остальном, однако, могу предложить Вам свои замечания только в форме рекомендаций; я очень ценю Вашу работу, чтобы бездумно вторгаться в нее посторонней рукой, и к тому же слишком велика опасность разрушить вмешательством навязанных слов тот внутренний ритм, который так необходим для подобной прозы и который Вам удалось передать с непревзойденной тщательностью. Некоторые главы, например, описание ковров музея Клюни, потеряют всю свою ценность, если Вам не удастся воспроизвести сокровенную мелодию во всем ее объеме.

Если затруднения нарастают на последних страницах Вашей рукописи, то виной тому мой текст, который в отрывках о Бетховене и о драматических достижениях Ибсена весьма далек от образа мышления латинян, да и от всего равноценного, того, что можно было найти в языке, которому свойственно ясно и ярко отражать этот образ мышления. Здесь Вам пришлось бороться с абстракциями.

Итак, еще раз,