Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

хватало. Родители, как это часто случалось, сделали выбор – решили послать учиться одного Витаутаса. Он поступил в гимназию, потом в Каунасское художественное училище; занимался у лучших литовских мастеров, у русского графика М. Добужинского, который перед второй мировой войной долго жил в Каунасе. Молодым литовским художникам в ту пору было трудно определиться: многие уезжали в Париж или Мюнхен, Петербург или Москву – искали себя в модных школах и направлениях, а потом возвращались на родину.

Школу Юркунаса я почувствовал, когда рассматривал его лучшие довоенные работы – прежде всего цикл гравюр «Рыбаки». Это был реализм в его истинной сути – без украшательства или угодничества перед чьим-либо мнением. Это было голос правды. Дети, с привычной тоской ожидающие на берегу отцов. Легко несущая корзину рыбы красавица рыбачка; исхлестанные ветром, будто окаменевшие мужские лица. Тяжелое молчание толпы, похороны, очередные жертвы моря… «Рыбаки» Юркунаса покорили тогда представителей разных художественных течений: они горячо спорили между собой, но все были детьми Литвы.

Спросил Юркунаса: от изображения рыбаков, наверное, был прямой путь к изображению крестьян Донелайтиса? Он усмехнулся: «Всему свой срок». Впрочем, тут же добавил, что еще в тридцатые годы по-особому, как художник, начал вчитываться во «Времена года».

Но сначала Юркунасу надо было многое понять и пережить. Он работал учителем рисования в маленьком местечке под Вильнюсом. Сражался против фашистов в Литовской дивизии – был командиром орудия и одновременно делал рисунки для фронтовой газеты. Жизнь резко меняла свой ритм, добро и зло были уже не только аллегориями – встретились на поле боя. Вот тогда-то он вернулся к Донелайтису.

После войны Юркунас стал директором Вильнюсского художественного института, решал проблемы вроде бы далекие от искусства – думал о выбитых стеклах, протекающих потолках, о материалах для студенческих мастерских, о квартирах для преподавателей. «Всему свой срок». В ту пору готовилось первое послевоенное издание «Времен года», ему поручили сделать иллюстрации. Конечно, жизнь вся состоит из случайностей, но в искусстве не бывает случайного успеха. Он впервые пытался тогда «перепроверить» пережитое. «Я не мог обойтись без Донелайтиса».

Жена Юркунаса, Евгения Габриэловна, вспомнила: всю свою мастерскую он носил с собой, в портфеле: куски самшита, резцы… А доставал портфель в обеденное время, в перерывах между заседаниями. Книга с иллюстрациями к «Временам года» вышла в 1956 году, вскоре за эту работу Юркунас получил республиканскую премию, а затем – серебряную медаль на международной выставке книги в Лейпциге.

Чем привлекают эти гравюры? Мне кажется, своеобразным диалогом художника с Донелайтисом, с Литвой, ее природой. В этом диалоге хорошо чувствуются и время, и человеческий характер. Порой художник как бы добавляет, дорисовывает то, чего нет у поэта, – черты эпохи, черты отдельных людей. На иллюстрациях Юркунаса бурасы веселятся и плачут, негодуют и работают; от них и впрямь, как сказал мне Константинас Богданас, «пахнет вечным крестьянским потом». А я много раз возвращался к тем гравюрам, где изображены смены времен года – состояния медленного, но неуклонного перехода. Состояния, которые художник сумел прочитать не только у Донелайтиса – в самой природе. Эти гравюры строги и – одновременно – лиричны, как и гекзаметры Донелайтиса:

Солнышко, мир будя, поднимается в небо все выше,

Валит да рушит со смехом все то, что зима сотворила.

Гибнуть стали труды метелей, стуж, гололеди.

Пеной играя, снег исчезает, в ничто превращаясь.

Тут много глаголов – мир Донелайтиса не статичен, он переполнен действием. У художника глаголы становятся линиями, тонкими штрихами. Когда-то, юношей, он мечтал стать скульптором – нравилось, что скульптура объемна. Потому, верно, объемны и гравюры Юркунаса: поле и небо, «снежные шубы» и «крылатые» ветры…

Когда мы встретились с Юркунасом, ему было за семьдесят. К нему по-прежнему приходили замыслы, но художник не торопился их тут же осуществлять, прикидывал: не будет ли это простым повторением того, что делал когда-то? В разговоре Юркунас вспоминал друзей юности. Вспомнил и графика В. Ионинаса, его оригинальные иллюстрации к поэме Донелайтиса. Я видел эти гравюры; в них были благородное изящество, лаконизм, мудрость и почему-то печаль. Та книга давно стала библиографической редкостью. Я знал и другое: Ионинас позже уехал в Америку. Говоря об этом, Юркунас загрустил: его друг, приезжая в Литву, не может наглядеться на родные места, не может впрок напиться литовской речью. Тогда это была трагедия многих людей, которые походили на рыб, выброшенных на берег: они задыхались без воздуха родины. «А ведь нас предупреждал обо всем еще Донелайтис», – сказал Юркунас. Он произнес это серьезно и просто. Словно поэт жил не двести, а сорок лет назад…

Листок из блокнота

Иногда поэтов уподобляют соловьям. От многолетнего повторения образ потух, стал выспренним, слащавым. Однако как точно сравнение в этом случае! Одно из многих высказываний об авторе «Времен года»; Григол Абашидзе:

«Донелайтис, с такой любовью воспевший соловья, сам был соловьем, который в ночной темноте радовал людей и предсказывал зарю».

Я тоже хочу вспомнить, как писал о соловье Донелайтис. Цитаты перебивают друг друга. Автор звал соловья (вспоминал о нем не только в поэме – в письмах), переспрашивал, обращаясь к нему: «Почему ты, дружок, на глаза показаться боишься, В сумерках или в ночи начинаешь свой клич неизменно?» Славил: «Скрипки и гусли должны устыдиться, когда, разгулявшись, Сладостный голос возвысив, выводишь звонко и четко…»

А порой кажется: говоря о соловье, Донелайтис говорит о поэте, его судьбе. В таком предположении нет ничего странного. Ведь все в природе, уверен Донелайтис, подчиняется одним законам, идет одной дорогой. И тогда пернатый певец чем-то действительно оказывается схож с народным певцом.

Не оттого ли еще автор «Времен года» описывает соловья с явным волнением:

Вдруг предстает перед нами воробышек в серой сермяжке,

К барским нарядам роскошным, соловушка, ты равнодушен,

Золототканых тюрбанов краса тебя не пленяет,

Истый мужик, и в нужде поешь ты, унынья не зная.

Донелайтис писал об этом, кажется, предчувствуя свое будущее уныние. Нет, ни о чем не жалел – он выбрал для себя именно такую судьбу. Но он знал: поэт все-таки не похож на соловья: ведь его песни не всегда бывают сладостными. И тогда за стихи приходится платить дорого – годами лишений, а то и жизнью.

«Фотоснимки на долгую память»

Неожиданно снова встретился со всеми героями этих заметок. Встреча произошла сразу, в один день.

Вчера в школе имени Донелайтиса открылась большая фотовыставка