Портрет неизвестного с камергерским ключом - Анна Всеволодова

Затем, если натуре всё-таки удаётся угодить ему, вперёд посылается Милович с его людьми, дабы неудобства проложенного марша до прекрасного соснового бора, стоящего скоро за заставой, обнаружить, а буде к тому возможность – и уничтожить. Неудобства эти суть: непредвиденные изменения рельефа как то: рытвины, камни, палки, следы, оставляемые лошадьми и другим скотом, наконец – сами скоты. Под последними Артемий Петрович понимает все одушевлённые предметы, могущие оскорбить мои взоры какой-нибудь грубостью ли злобностью нрава и вида, ибо по словам Артемия Петровича, для младенца уже теперь важно быть окружену одним прекрасным. Его же в изобилии нахожу посреди благоуханных стволов, возносящихся стройными мачтами высоко в небо, и гораздо более – в лице любезного моего супруга, которым мне никогда не наскучит любоваться. Вы, конечно, не нуждаетесь в уточнении, что мои прогулки совершаются исключительно в его обществе и сопровождении солдат. Прислуга наша состоит из двух человек прежней дворни – повара Ивана Артемьевича и камердинера Василия Гаста. Оба они очень честные, учтивые люди и много делают для того, чтобы сколько возможно сделать перемену в жизни их господина не чувствительною. Я ни в чём не нуждаюсь, узнаю о лишениях, постигших меня, только со слов Артемия Петровича, негодующего на трудность доставить мне то и другое. К примеру, предстоящая зима, суровость которой должна стать мне сюрпризой, заставляет его уже сейчас, в середине осени, искать способов запастись красным виноградным вином, шоколадом и искусным медикусом. Для этой цели он, принудив Миловича к уступке вопреки предписаниям о содержании его вдали от сколько-нибудь значительных лиц, свёл знакомство с начальником горного управления господином Карпинским и несколькими состоящими при нём офицерами. Впрочем, все переговоры велись в глазах Миловича и носили строго партикулярный характер. Артемий Петрович заручился их услугами насчёт вина, шоколада и лекаря в обмен на счастие быть вспомянутыми при известной перемене. Кроме того, Артемий Петрович удостоил господина Карпинского пространным рассуждением, касавшемся до положения его ведомства вообще и некоторых заводов, и приисков в особенности. Разумеется, имён Шемберха и ему подобных упомянуто не было. Такая беседа показалась Миловичу уже не довольно благонадёжна, и он просил её окончить. Общество должно было расстаться, но ненадолго. Господин Карпинский звал всё семейство Артемия Петровича обедать, разумеется под охраною Миловича. Вы видите, любезная матушка, сколько окружена я заботою самою нежною и даже некоторыми развлечениями и излишествами. Видите, как неосновательны слова ваши, которыми вы с прошлою почтою упрекали мою «беспечность», с какою я «прельстясь невесть чем, упустила покойный жребий с кузеном своим Арсением, который теперь уже подротмистр и, слышно, трезвого поведения». Если вам угодно услыхать моё мнение – вот оно: с первого дня, как я увидала Артемия Петровича, я предпочла бы стать последней из дворчан его, чем властительницею всех царств мира.

Как видите, любезная матушка, действительность далеко превосходит моё желание. Потому прошу любовь вашу обо мне не печалиться. Остаюсь покорная вам Налли».

* * *

«Здравствуйте, государыня-матушка.

Рисую себе вашу горесть и тревогу не иметь письма от меня столь долгое время. Причина тому – указание, сделанное господину Миловичу относительно содержания его пленников. Наша переписка признана была слишком оживлённою и её решено ограничить тремя письмами в год. По той же причине и брат не получал от меня вестей, но я всё-таки огорчена была, узнав от вас, что де Форс хлопотал об отпуске, с целью разведать наше положение, тем более – наше будущее. Оно единственно в руках Создателя. Напрасно братец отпустил де Форса в столицу. Я пеняю ему за то. Государыня столь милостива, наша жизнь так приятна, признательность её величеству не допускает никаких о нас хлопот и вопросов, от каких избави Бог братца и де Форса. Ежели только то в силах ваших, милая матушка, прикажите им не прикладывать немощных рук своих к колеснице, катящей нас по сей юдоли, и никуда её не толкать.

После вступления, сделанного не без сварливости, спешу загладить эту вину, объявив вам о рождении марта сего 1741 года, в четыре часа по полудни 14 числа, внука вашего, которого крестили уже Артемием. Не зная имени более сладостного, я не хотела слышать ни о каком другом. Вместо пространных рапортов о моём здоровье, сообщу, что радостному рождению минуло ещё только шесть дней, а я уже сижу в постели и пишу это письмо. Как вы можете судить по твёрдости руки и пространности слов моих к вам – ваша дочь полна сил. Этим, кроме милости Господа и ваших молитв, обязана я хлопотам господина Иоганна Беркингса – лекаря семейства Карпинских, заботам всех меня окружающих лиц и, особенно, Артемия Петровича. Мой маленький сын также здоров и довольно тяжёл весом. В минуту, как я пишу, кормилица внесла его, чтоб показать. Он сыт и спит. Вы, конечно, желаете слышать ответ на обыкновенный вопрос: «на кого походит?». Не знаю, что сказать на это. Пока только на младенца, которому не минуло недели. Можно, правда, отметить, что у него тёмные волосы и глаза. Но что до цвета волос – у меня, братца и отца нашего они тёмно-русые, а у Артемия Петровича – того темнее. Потому из этого ничего нельзя ещё заключить. Глаза, как говорят, у всех недавно рождённых младенцев или карие, или тёмно-синие и меняют цвет с течением дней. Вот и всё, что имею сообщить вам об Артемии Артемьевиче. Последнюю неделю до рождения сына Беркингс совсем не позволял выходить из комнат, и я должна была совершать прогулку перед открытыми окнами всего второго этажа, укутанная будто для того, чтоб покинуть дом. Эта мера мне была крайне несносна, и вот почему. Зима едва минула, а значит я едва получила возможность покинуть свою темницу. Последние месяцы мне именно так хотелось аттестовать отведённые нам комнаты острога, прежде казавшиеся даже весёлыми. Морозы стояли жесточайшие, не позволяли и мечтать о прогулках. Представьте, что в те же дни Артемий Петрович прослышал от Карпинского о возвращении в Аванчинскую бухту командора Витуса Беринга, возглавлявшего камчатскую экспедицию. Надо сказать, что подобные экспедиции происходили под протекцией адмирала Головина – давнего неприятеля Артемия Петровича, ибо в бытность последнего в Немирове, адмирал перенял огромную сумму денег, предназначенных для конюшенного ведомства. Артемий Петрович неоднократно пытался вернуть их и много имел столкновений с Головиным, так что вторая экспедиция была под вопросом. В июне сего года капитан Беринг готовится снова покинуть отечество для трудов, направленных к расширению границ оного за счёт новых земель Северной Америки. До этого