Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

Если интенсивность конкурентного отбора составляет 10–30%, почему переход замедляется по мере ее увеличения? В этот промежуток времени смоделированный мир вступил в эпоху роста, не пережив Темных веков (см. рис. 12.1). Расширение зоны роста похоже на то, как в игре «Убей суслика» животные выпрыгивают из-под земли, а зона застоя похожа на молоток для их побивания. Если бить недостаточно часто, количество сусликов будет расти. Чем выше конкуренция, тем быстрее будет бить молоток, поэтому скорость расширения «зоны сусликов» замедлится.

Если интенсивность конкурентного отбора ниже 10%, почему переход ускоряется по мере ее роста? В этом диапазоне молоток бьет реже, но расширение «зоны сусликов» идет слишком медленно. В крайнем случае, когда интенсивность конкуренции равна 0, перехода можно ждать до конца времен. Поэтому переход будет ускоряться по мере роста интенсивности конкуренции.

Из совокупности данных (см. рис. 12.1 и рис. 12.2), пока интенсивность конкуренции достаточно велика, может иметь место феномен перехода, а роль конкуренции до и после него меняется, превращаясь из силы подавления зоны роста в силу ее расширения. Один и тот же фактор вследствие эндогенных изменений последовательно играет разные роли, и этим объясняются длительная стагнация и взрывной рост мировой экономики. Это новое понимание, привнесенное конкурентной моделью. Механизм также отличается от механизма множественного равновесия, который экономисты обычно используют для объяснения перехода, и представляет собой новую идею.

Если адаптация означает выживание, а рост характеризует цивилизацию, то существенное различие между двумя системами в модели заключается в выборе между выживанием и цивилизацией. Спарта выбрала выживание, а Афины — цивилизацию для долгосрочного выживания. Из-за изменения роли конкуренции человеческое общество накануне переходного периода в основном временно перешло от примата выживания к примату цивилизации. В этом заключается уникальный смысл выхода из мальтузианской ловушки в конкурентной модели.

Есть ли у нас доказательства гипотезы о смене роли конкуренции? Экономисты Никола Дженнайоли и Ханс-Йоахим Вот собрали данные о 374 сражениях в Европе с 1500 по 1800 г. [Gennaioli, Voth, 2015]. Они выяснили, что до 1650 г. финансовые ресурсы мало влияли на исход сражений. Для страны, имеющей больше финансовых ресурсов, вероятность победы в бою составляла менее 30% (оставшиеся 70% также включали ничью). Но после 1650 г. процент побед богатых стран увеличился примерно до 60% (табл. 12.1).

Таблица 12.1. Зависимость между результатами сражений и финансовыми ресурсами в Европе с 1500 по 1800 г.*

Точнее, до 1650 г., даже если финансовые ресурсы богатой страны были вдвое выше, чем у бедной, процент ее побед ничем не отличался от таковой при равных финансовых ресурсах — около 22% (вероятность ничьей на тот момент была очень высока). После 1650 г. удвоение финансовых ресурсов могло привести к победе в 60% случаев, что на 10% выше, чем коэффициент побед при равных финансовых ресурсах.

Профессора Дженнайоли и Вот обратили внимание на этот факт, поскольку он показывает, что около 1650 г. в европейской истории произошел важный поворотный момент. До 1650 г. богатство страны было подобно хвосту павлина, который мало способствовал победе в войне, но все хотели его распустить. Следовательно, механизм ликвидации войны не может отсеивать богатые страны. Помимо личного удовольствия, правителям не хватает мотивации реформировать финансы, инвестировать в инфраструктуру и способствовать экономическому росту.

После 1650 г., с началом военной революции, направление конкуренции сменилось на противоположное. Пушки постепенно заменили лошадей, замки и тяжелые доспехи. Технически стало возможно массово снабжать гражданское население самым эффективным оружием той эпохи. В результате экономический порог победы в войне был значительно поднят. Страна должна была мобилизовать огромные финансовые и человеческие ресурсы, чтобы позволить себе оружие, нанять солдат и пережить крещение войной.

Правила игры изменились. Чем более образован и богат был народ, чем более развитой оказывалась централизованная власть, чем совершеннее налоговая система, тем больше шансов страна получала на победу в войне. В результате малые страны были поглощены большими, бедные — богатыми, а беспроблемная, но неэффективная система налоговых пакетов уступила место более сложной и жесткой. Чтобы выжить в условиях ожесточенной войны, страна была должна улучшить инфраструктуру, устранить рыночные барьеры, продвигать технологические инновации и даже, чтобы ее граждане безропотно умирали на войне, поддерживать справедливость, обеспечивать социальные блага, популяризировать образование и делегировать права [Alesina et al., 2017]. Луга наконец-то расколосились и высохли, затаившись в ожидании искры, которая породит всепожирающее пламя[114].

Действительно, большой взрыв полезных продуктов и системная конкуренция — два механизма обращения конкурентного отбора вспять. Представленные данные могут отражать только реверсивный механизм конкурентного отбора, но не проводить различие между двумя механизмами. Но нам этого и не нужно, потому что они взаимосвязаны и работают сообща.

До Нового времени, пока стоял выбор между выживанием и цивилизацией, почти все этнические группы выбирали выживание — культуры тех, кто сделал противоположный выбор, давно уже канули в Лету. После Нового времени человеческое общество выбрало цивилизацию, но только потому, что конфликт между выживанием и цивилизацией значительно снизил накал. Выбирая цивилизацию, получаешь больше шансов выжить в обозримом будущем: в конце концов, выживание стоит на первом месте. Цивилизация — всего лишь побочный продукт выживания, новая формула для шахматистов, позволяющая сражаться по новым правилам.

Современное общество представляет собой редкий разлом. В его узком промежутке две главные цели — выживание и цивилизация — совпадают очень редко. Цивилизация больше не препятствует выживанию: оно становится инструментом для нее. Этнические группы, преследующие цель развиться в цивилизацию, прекрасно выживут.

В конце концов, «во имя цивилизации» — всего лишь лозунг, который мало что стоил в ту дикую эпоху. Циники используют ее как предлог для запугивания и экспансии.

Выживание или развитие становится непреложной истиной для лиц, принимающих решения? Это зависит от ценности развития и возможностей для выживания[115]. Когда они достаточно велики, стремление к цивилизации может способствовать выживанию. Если однажды проблема конкурентного отбора станет острее, кто осмелится поднять вопрос о цивилизации и развитии?

Ловушка Лю Цысиня

Лю Цысинь в романе «Задача трех тел» писал: «Дайте цивилизации время, а не времени цивилизацию». Я использовал эту мысль в эпиграфе своей книги.

Предоставить цивилизации время или наоборот?

Мы освобождены от этой заботы просто потому, что живем в эпоху исключений. Что положило ей начало и закончится ли она?

В 23 года я пустился в охоту за сокровищами — правдой о мальтузианской ловушке. Эти фразы точно описывают необыкновенную картину, которая открылась мне по прибытии.

В центре внимания мальтузианской теории на самом деле находится нехватка ресурсов. Это первый уровень.

Теория этнического отбора рассматривает вечную борьбу между группами — дарвиновский взгляд на историю. Это второй уровень.

Теория системной конкуренции предполагает компромисс между цивилизацией и выживанием — взгляд Лю Цысиня. Это третий