Путь красноречия - Али ибн Абу Талиб

Он разум свой оживил, себялюбие свое умертвил, пока тело его не истончилось, покуда тучность его не утончилась, и вспышка сверкающая пред взором его засветилась, и дорога его прояснилась, и по стезе он устремился, и разными вратами он направился к вратам упокоения, к месту постоянного пребывания, и укрепились ноги его уверенностью тела в твердом, безопасном, отдохновенном пребывании, за то, как использовал он свое сердце, принося довольство своему Господу.

Хутба 221

Сказал он (А) после прочтения стиха: «Обуяла вас страсть к приумножению, покуда могилы вы не узрели» (Коран 102:1–2)

О, насколько цель их далека! И как посетители (могил) пренебрежительны! И как страшно это дело! Они исключили из своей среды всякого наставляющего и наущаются чем-то далеким! Ужели телами предков своих они похваляются! Ужели множеством умерших приумножаются! Хотят в тела снова душу вдохнуть, недвижным (членам) движение возвернуть. Пусть будут уроком – лучше для них, чем быть предметом гордости; скромное унижение более заслужено ими, нежели на почетное место вознесение! Вот, глядели они на них взорами затуманенными и упали из-за них в яму невежества, и если бы могли они говорить с ними из этих домов разоренных, покинутых, из дворов опустошенных, то сказали бы, что ушли они в землю заблудшими, и устремились вы вслед за ними невежественными, вы черепа их попираете, на мертвых телах их сеете и пожинаете, стремитесь к тому, что они оставили, живете в том, что они разрушили, но дни, что меж ними и вами, вас оплакивают, поминальные оды вам читают.

Они – предшественники ваши в достижении вашей цели, что опередили вас у источника, те, что были обладателями места почетного и великой гордости, царями и вождями. Отправились они стезею барзаха, в то время как земля их поглотила, мясо их съела, кровь их испила; и стали они во чреве могильном безжизненными, никто дальше не идет (не растет), сокрытыми, и никто их более не найдет. Наступление бедствий их более не пугает, и перемена обстоятельств в печаль не повергает, ни землетрясения, ни громы небесные их больше заботой не одолевают. [Стали они] скрытыми, и их более не ожидают, очевидными, но их не наблюдают (букв.: «отсутствующими в видимом присутствии». – Т.Ч.), были они вместе – и рассеялись, были они в союзе – и разделились не из-за срока долгого, не из-за места далекого вести о них нас не достигают, дома их в молчании пребывают, нет, но напоили их из чаши, что речь немотою заменяет, а слух – глухотою подменяет, движения в недвижность обращает, как будто они внезапным образом оказались погружены в глубокий сон. Соседи, но друг к другу не притягиваются, друзья, но друг друга не посещают. Сорваны с них взаимного признания узы, обрезаны все их братские союзы, каждый из них – одинок, хотя они и все вместе, все – изгнанники, хоть и друзья, не ведают для ночи рассвета, не знают для дня заката. День или ночь, в которые они отошли, словно пребывают с ними вечно, и увидели они опасности своего нового обиталища большими, чем те, которых опасались, и узрели из знамений его более великие, нежели те, на которые рассчитывали, и каждая из двух целей (рай и ад. – Т.Ч.) была распростерта пред ними на расстояние, находящееся за пределами страха и надежды. И если бы дано было им рассказать об этом, они бы молчали, не в состоянии описать засвидетельствованное.

И хотя стерты их следы и прервались от них сообщения, возвратились к ним взоры увещевающиеся, обратился к ним слух размышляющих, и говорили они без слов: изуродованы лица благородные, и изъедены тела прекрасные, вот, облачили нас в саван истертый, и объяло нас стеснение могильное, и унаследовали мы одиночество, и обуял нас трепет молчаливый, и стерлись тел наших прекрасные очертания, не распознать более черты лица нашего, и затянулось наше одинокое пребывание, и нет нам от боли избавления, от тесноты расширения!

И если разумом своим ты их чему-либо уподобишь или если будет сорван пред тобою покров, их скрывающий, когда уши их изъедены червем и оглохли, когда взоры их землею засыпаны и ослеплены, когда языки, некогда красноречивые, в их устах в клочья разорваны, и замерли их сердца в груди, некогда бодрые, когда в каждый член их проникла какая-то болезнь, изуродовав его и проложив к нему дорогу погибели, так что нету у них ни защитника отвращающего, ни сердца скорбящего, – тогда познаешь ты печаль сердечную и пыль в глазах. Бедствия их довольно одним описать: они не покидают их, и отчаяние не отпускает их. О, скольких поела земля из мощных телесным сложением, обладающих цветом кожи здоровым, кто в жизни довольством насыщался, кто в почете был взращен! Искал он убежища у счастия своего в час печали, утешал себя разными удовольствиями, когда приходило к нему испытание, в стремлении к легкой жизни и в жажде баловства и игр! И покуда он над миром насмехался тот также над ним насмехался, в тени жизни небрежной, но вот, время вырвало его колючку, дни его обратили в слабость силу его, и с близкого расстояния стала смерть взирать на него. Затем одолела его печаль, коей раньше не знал, и тайная забота, которой раньше не ведал, так что зародились в нем слабости и болезни, которые заняли место здоровья, которым он прежде обладал. И прибег он к тому, что врачи ему обещали, пытаясь жар загасить холодом, а холод растопить горячим, но холодом он жар лишь возбудил, а не затушил, а горячим лишь холод усилил. И не было ему проку ото всех этих мер, кроме усиления болезнь его, покуда не отчаялись целители, покуда не стали брезговать им сиделки, пока родные его не стали с омерзением описывать болезнь его, избегая отвечать на вопросы о состоянии его, препираясь за его спиной о грозных прогнозах, что от него скрывали, и говорит один: он останется как есть, обнадеживая их его выздоровлением, другой же призовет об утрате его проявлять терпение, напоминая примеры умерших (от схожей болезни) прежде него. И пока он стоит так на краю расставания с миром и оставления своих друзей, явлено ему будет столь сильное удушье, что око разума его помутится, влага языка его испарится. О, сколько ответов на важные вопросы было известно ему, но не в состоянии он был произнести их, сколько молитв, доставлявших боль его сердцу, было слышимо ему, но оставался он подобным глухому к ним, ко всем