Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

жизнь уже казалась источником страданий («жизнь моя до того тяжелая, что и выразить трудно. При лишениях и опасностях уже три недели роемся в земле день и ночь, вызывая все новые жертвы. Я привык к стрельбе и смерть людская меня уже не поражает»)[582]. Во множестве писем с середины апреля по середину мая 1916 года содержались призывы уничтожать немцев и евреев, словно и те и другие были ответственны за страдания, которые переживали солдаты. Слово «еврей» перестало служить для обозначения этнической или религиозной принадлежности. С его помощью люди выражали свою ненависть к «другим», к тем, по чьей вине множились ужасные страдания и невиданные потери[583]. Из ненависти к «другим» родилась та жестокость, которая была распространена в России в 1919 году, во время Гражданской войны.

По донесению цензоров, даже после того как наступление начало выдыхаться, настроение армии по-прежнему было «таким неописуемым, таким прекрасным»: «С таким настроением, с таким духом армии мы доведем войну до блестящей победы, до окончательного разгрома австрийцев и немцев»[584]. «Радость! — резюмировал другой цензор. — Карпаты! Карпаты!»[585] Когда же генерал Нокс заговорил с капитаном Базилевичем, главным военным цензором 8-й армии, о «восторженном патриотизме» солдат, который ему описывали цензоры из ставки Брусилова в Бердичеве, Базилевич засмеялся и сказал (на превосходном английском), что такие письма сочиняют либо сами цензоры, либо какие-то амбициозные офицеры, желающие получить повышение[586]. Более точными были письма вроде следующего: «Война оказывает огромное влияние на психику и миросозерцание людей. Здесь почти совсем нет безрелигиозных, даже бывшие атеисты и те стали веровать если не непосредственно в Бога, то в „какую-то особую силу, которая управляет действием человека“»[587]. Безусловно, точными были и утверждения о «стремлении к миру», отмечавшиеся по всему фронту, в то время как нового наступления ждали с нетерпением и нервозностью[588]. Когда же оно наконец началось, солдаты прощались с родными, не надеясь остаться в живых, и снова «готовы были отдать свою жизнь за Царя и Отечество»[589].

Впрочем, уже очень скоро цензоры зафиксировали резкое снижение морального состояния солдат. В августе 1916 года только 8,3 % писем можно было назвать «бодрыми»[590]. Жалобы на офицеров становились все более многочисленными и серьезными. Солдаты стали чаще нарушать дисциплину и дезертировать из армии. Во время ожесточенных сражений, продолжавшихся в августе, часто не знали, что делать с ранеными. У солдат некоторых частей не было даже сапог. Многие нарушали известное солдатское табу и открыто писали о страхе смерти: «день и ночь — это сильные бой и мы каждую минуту ждем своей смерти»[591]. Когда же наступление начало выдыхаться, солдаты стали разочаровано отмечать в письмах, что враг силен как прежде. Многие читали в газетах слова Брусилова, что России повезет, если война закончится к августу 1917 года[592]. Тем не менее многие военные цензоры делали упор на позитивных настроениях, порой ссылаясь на офицеров, которые едва могли скрыть свое удивление тем, что боевой дух армии в самом деле так высок, как говорят офицеры и цензоры. «А как великолепно чувствовал себя, право же чудно, настроение такое бодрое, воинственное. Солдатики сознательно исполняют все, что приказываешь», — писал один из офицеров[593].

Брусиловский прорыв был одной из самых кровавых военных операций в истории. То, что почти повсеместно трактовалось как героический роман, более точно было бы назвать трагедией. Русские потери, возможно, были выше, чем совокупные потери немцев, англичан и французов под Верденом, обороне которого это наступление и было призвано помочь. Брусилов с характерной для него удалью довел свою армию до полного истощения и гибели. В статье «Война и патриотизм», опубликованной в ведущем либеральном русском журнале «Вестник Европы», юрист и публицист Г. Н. Штильман утверждал, что сплочение страны стало невозможным, так как русский народ требует четких объяснений, зачем он понес все эти потери, а объяснений не было. Главным чувством, которым жила страна, отныне была тревога[594].

Русские солдаты с нетерпением ожидали, что принесенные ими огромные жертвы вскоре оправдаются. Должно быть, такие же настроения царили и в их семьях. «Фантастические слухи» о скором мире «все глубже и глубже» внедрялись в солдатское мышление, действуя «на психологию солдатских масс отрицательным образом». «Конечно, усталость и желание в конце концов мира дают себя знать, — писал один солдат, — более чем два года тяжелой, кровопролитной войны не могли пройти бесследно даже для такой доблестной армии как наша»[595].

Глава 6. Сценарии революции

На протяжении большей части июня и начала июля 1916 года первые полосы газет по всей России были заняты известиями о Брусиловском прорыве. Ежедневные сводки из армейской ставки печатались жирным шрифтом или в специальных рамках. Много писали о воодушевлении, порожденном наступлением, как будто бы пресса держала руку на пульсе страны. Как восторженно сообщали «Тульские новости» — газета из города с большим числом необходимых для обороны арсеналов и заводов, рабочие которых в конце января и феврале бастовали из-за дефицита и роста цен, выкрикивая антивоенные лозунги, — происходившее на фронте «волнует Россию». Читателей одолевала «жажда познания о новых блестящих победах». Николай II в специальном заявлении обещал «изгнать врага из наших пределов». Эта великая битва «определит нашу судьбу»[596]. В Иванове местная газета утверждала, что в Германии вскоре лозунг «Германия превыше всего» («Deutschland Über Alles») будет сменен требованием хлеба и мира. Сообщалось, что президенту США Вудро Вильсону отправлены немецкие мирные предложения[597]. Газета «Воронежский день» сообщала читателям, что в Германии и Австрии голодали миллионы людей. На горизонте маячила победа. О русских потерях при этом не сообщалось[598].

Трудно себе представить масштабы разочарования, вызванного замедлением наступления. Для многих оно наверняка было тяжелым. К середине июля военные сводки пропали с первых полос. В печати оптимизм и ложное чувство скорой победы вскоре опять сменились беспокойством из-за роста цен и нехватки рабочих рук. 13 июля 1916 года армия объявила, что призыв, запланированный на середину июля, откладывается на месяц, чтобы было кому собрать урожай. К концу лета на смену обескураживающим известиям с Румынского фронта, где потрепанные войска нового союзника России не облегчали, а усугубляли ее положение, пришли более обнадеживающие новости с полей сражений во Франции. В конце сентября в «Тульских новостях» было напечатано жалобное письмо с фронта, уверявшее читателей, что войска не утратили веру в победу. В то же время главным приоритетом в России становилась борьба с дефицитом и ростом дороговизны[599].

«Перед лицом голодной смерти»

Причины дефицита и инфляции не были секретом. На январском совещании Союза городов