Бесит в тебе - Ана Сакру

Привычно занимаю самую дальнюю лавку и расчехляю свою спортивную сумку, чтобы достать форму.

— Чиж, здоров! … Здоров!..Здорова!.. — хлопки по спине и плечам выстреливают пулеметной очередью.

Рядом со мной кидает свою сумку Эмиль, мой друг.

— Здоров, — тянет руку.

Пожимаю. Разорвав рукопожатие, Караев тоже начинает шустро переодеваться.

— Тебя после трени домой подкинуть? — спрашивает Эмиль, стаскивая джинсы.

Это его самый частый задаваемый мне вопрос.

Квартира, доставшаяся мне от лучшей подруги бабушки, так как своих родственников у Клавдии Михайловны не было, а я последние пять лет ее жизни по просьбе бабули таскал ей продукты по звонку, запускал стиралку, помогал платить коммуналку и даже иногда мыл полы, находится в одном районе с домом Эмиля.

Так что, когда моя тачка накрывается медным тазом, а в последнее время это почти каждый месяц, Караев — мое бесплатное такси после тренировок.

— Да не, спасибо, бро, я на колесах сегодня, вчера вечером из сервиса забрал, — качаю головой, надевая майку.

— А-а-а, — тянет Эмиль, — Хорошо, а то у меня планы на вечер, в пробку бы встали — огреб от Малька, — говорит про свою теперь уже невесту.

— Что за планы?

Караев ловит мой взгляд и страдальчески вздыхает, прежде чем податься поближе, чтобы тихо пробурчать.

— Малина тащит меня на балет, — скорбно поджимает губы, поглядывая на остальных пацанов, чтобы не услышали, — На "Золотого петушка"…!

Ржу. Бедолага! Караев зло толкает в меня в бок, чтобы перестал. На нас с интересом поглядывают.

— Ема, сочувствую, чувак. Хотя-я-я… — возвращаю ему тычок под ребра, — Даже спросит боюсь, что ты за это у нее потребовал.

И Эмиль тут же расплывается в похабной улыбке, играя бровями.

— И не спрашивай, все равно не скажу.

— Извращуга, — угораю.

— Отвянь, — посылает, продолжая хитро улыбаться.

— Здорово, пацаны, — подходит к нам Гордей Шолохов. Жмем по очереди его протянутую руку.

Шолох бросает вещи на соседнюю лавку и тоже начинает торопливо переодеваться. Двери раздевалки постоянно громко хлопают, выпуская парней, уже облачившихся в форму, в зал. Слышно, как там надрывается вечно всем недовольный Боря, наш тренер, и от его зычного голоса из последних сил на стенах держится штукатурка.

Очень быстро в раздевалке становится все свободней и уже есть чем дышать. Переодевшись полностью, сижу — жду Эмиля с Гордеем. И взгляд сам собой то и дело притягивается как магнитом к группе парней в другом углу длинного, узкого как кишка помещения раздевалки. Вернее к одному из них — Марку Линчуку.

Заметив, что смотрю на него, Линь криво улыбается, кивает и сразу отворачивается, продолжая что-то говорить остальным. Слов я разобрать не могу с такого расстояния, но отлично слышу взрывы их грубого смеха и вижу масленые ухмылки на лицах.

Может я конечно фантазирую, но по мне с такими поплывшими рожами только баб обсуждать можно. А жесты, которые они иногда показывают друг другу, и вовсе сомнений не оставляют. И по большому счету что в этом такого? Будто я сам так не делаю. Да и вообще не мое дело, но…

Вдруг…

Цепляет. До того сильно, что уже не могу отпустить.

Потому что перед глазами так и стоит заплаканный, чистый, наивный до неприличия взгляд Шуйской. И тонко звенящая нота протеста в нем, сообщающая, что Лиза ко мне не прислушалась.

Не захотела слушать. Наверно от обиды и из-за упрямства.

А ведь я правда как лучше хотел! Дурочка…!

Ну куда этой блаженной такой как Линчук?! Это даже не смешно.

И жалко ее, монашку. И вообще я давно такого жгучего чувства вины не испытывал как сегодня, когда ее случайно до слез довел.

А то, что не послала, не стала дуться, а простила почти сразу, так это даже наоборот хуже — я теперь будто только еще больше перед ней виноват.

Получилось, что Лизка нежная и милосердная, а я вот такой вот грубый козел.

Не заслужил я ее улыбок сквозь слезы. Они давят грузом теперь. И черт его знает, каким именно грузом. То ли стыда, то ли ответственности.

Не люблю такое чувствовать. У меня ни перед кем долгов нет — ни материальных, ни по совести. Я отплачу.

— Фьить! — поддаюсь порыву и свищу, смотря в упор на Линчука. И, когда он поворачивается, киваю в сторону душевых, — Слышь, Марк, давай отойдем?

Эмиль с Гордеем удивленно вскидывают брови. Дружки Линчука тоже озадаченно пялятся на меня.

Мы не то, чтобы совсем не общаемся, нет. Но обычно строго по делу, а так у них своя тусовка, у нас — своя.

Марк, потирая шею сзади и пряча напряжение в светлых глазах, без лишних вопросов топает к душевым. Встаю с лавки и иду за ним. Заходим в предбанник, облицованный квадратным кафелем.

— Чего надо, Чиж? — Марк складывает руки на груди, левая нога нервно выбивает дробь по полу, — Треня сейчас начнется, Боря будет орать…

— Да я быстро, не ссы, — хмыкаю и ставлю руку на кафельную плитку повыше его плеча. Линь косится на ладонь у самого своего носа и переводит на мое лицо настороженный взгляд. Смотрю ему нагло в глаза, улыбаясь. Посыл, думаю, уловил, что сокращать дистанцию с ним и применять физическое воздействие, я, если что, не боюсь, — Слушай, Марк. Ты бы отстал от Шуйской по-братски, а? — предлагаю вкрадчиво.

Скрещиваем взгляды. Его рот пренебрежительно кривится, улетая уголками вниз.

— А то что?

— Ничего. Не надо ее трогать просто.

— Ну вот если "ничего", то и не лезь, — несильно толкает меня в грудь и стремительно делает шаг в сторону. Зассал значит все-таки, — Или запал на монашку нашу? — брезгливо.

— Не неси бред, — от такого предположения я невольно смеюсь, — Всего лишь не верю, что ты запал, — выделяю "ты" голосом.

— А это уже, Чижов, как мы выяснили, не твое дело, — бычит Марк, что не выглядит очень грозно, так как при этом он одновременно пятится к выходу.

Ну конечно, со своими дружками или папиной охраной он обычно посмелее.

— Зачем она тебе? Поспорил что ли? — я делаю шаг к Линчуку, снова сокращая расстояние.

— Бл…вот прие… Нет! Просто не лезь. Я же твоих девок не трогаю, не отговариваю с тобой спать, — растирает лоб раздраженно.

— Шуйская не девка, она улетевшая дурочка, которая, если что, и топиться может с горя пойти. Поэтому, Линь, прекращай! Или я всем скажу, что ты к ней таскаешься, — решаю надавить.

Взгляд Марка мгновенно застывает, лицо слегка сереет, губы приоткрываются, а затем он вдруг расплывается в агрессивной улыбке.

— Да и пофигу, Чиж, говори! Мне