Портрет неизвестного с камергерским ключом - Анна Всеволодова

– Моя радость, – отвечает он и возлагает свой венец ей на голову. Впрочем, его венчает уже другой – превосходнейший.

– Ты угадала, моё сердце – хочу увидеть свой дом. Ведь я провёл в нём много дней – радостных и горьких.

Вот оно – любезное Налли Сампсоновское кладбище. Толпа сановников и высших офицерских чинов. Члены священного синода служат первую панихиду после отпевания важного покойного. Государыня стоит у открытого ещё гроба и отирает слёзы, кругом неё осиротелое семейство, но Волынской не видит их лиц, так не терпится ему отчего-то взглянуть во гроб. Покойник лежит в генеральском мундире с крестом Андрея Первозванного на ленте. Его не молодое, но отменно красивое лицо изрядно набелено и нарумянено, и кажется Волынскому знакомым. Он вглядывается и припоминает.

– Mon General, не огорчайтесь, – шепчет Налли, – ведь вы знаете, это не на век.

Ко гробу подходит Родионов, сгорбленная его спина дрожит, постаревшее совершенно лицо так кротко и светло, что заставляет Волынского переглянуться с Налли. «Ему не долго быть с вами в разлуке», – говорят её глаза. За Родионовым прощается Пётр Артемьевич. Волынской видит его будто впервые и плачет от восхищения и радости. Он и в половину не знал достоинств своего сына, его любви к отцу. Он торопится заключить Петра в объятия, шепчет ему слова утешения, уверяет в скорой встрече, целует, покрасневшие от слёз, глаза. Слабые нервы сына не выдерживают сего привета, его охватывает приступ тоски по родителю, он безудержно рыдает и лишается чувств.

Как горька сердечная привязанность по разные стороны бедной нашей юдоли!

Боль поражает душу Налли словно ударом ножа. Она просыпается, слышит собственный стон и голос брата:

– Не шевелись, лежи смирно. Доктор кровь тебе отворял.

Рука Налли крепко перевязана на запястье, в груди – словно целый полк стал лагерем и производит экзерсиции: колет шпагами, бьет штыками, рубит палашами, жгет ружейным огнем.

– Как же похороны? – с усилием говорит она, еще не вполне очнувшись от грез своих.

– Почему ты спрашиваешь? Не хотел теперь сказывать, но раз ты догадалась, не утаю – точно, уж день, как схоронили его.

Фрол спешит уверить Налли, что последние минуты Артемия Петровича не были мучительны – государыня милостиво заменила посажение на кол отсечением головы. О страшных подробностях экзекуции – лишении языка и правой руки – умалчивает. О бесчеловечных терзаниях, измышленных Ушаковым, распорядившемся урезывать язык в несколько приемов, что и проделывалось без малого час, пока, наконец, не был порван рот и переломана челюсть, о том как наспех подвязали тряпкой ненавистное герцогу, окровавленное лицо, как подвели к приготовленному для казни колу, дабы осужденный более преисполнился благодарности к государыне, чья воля избавляла его новых долгих мучений – не знает вовсе. Но преданное сердце – вещун самый верный. Оно сжимается в несказанной муке – в тщетном стремлении разделить часть любезного Волынского. Налли порывается встать.

– Куда ты, сестрица? И думать не моги.

– На могилу.

– Лекарь приказал, даже по комнате не бродить, пока не позволит. Не то, сказывал, и за жизнь не ручается. Не тревожь себя, сестрица. Окрепнешь – свожу тебя на кладбище.

– Я помню то место, сразу найду. На нем мраморная плита, с писанными по ней виршами:

 «Отец семейства, приведиК могиле мученика сынаДа закипит в его грудиСвятая ревность гражданина».  

Кто составитель сих строк? Верно, добрый человек. Артемий Петрович ему рад будет – уж лучше гадкого Тредьяковского.

– Налли, что ты говоришь? Какие вирши? Никаких плит и крестов не ставлено. Закопали вместе их троих: Артемия Петровича, Еропкина и Хрущова у самой ограды.

«Слыхал, будто и без отпевания даже», – едва не прибавил Фрол, но удержался.

Вместо того заговорил о ближайших планах. Ему теперь идти в военную службу, ей – воротиться в родной дом к матери, обзавестись любящим супругом и чадами, посреди семейных радостей обрести душевный покой.

Налли не прерывает братца, терпеливо ждет, когда он замолчит. Отворачивается от, вошедшего со словами утешения, де Форса. Он почти ненавистен ей – зачем не любит Артемия Петровича? Зачем не тщился стать ему спасителем, ей – любезным братом?

Ах, не то было бы у ней на сердце, отдай Волынской свое – другой. Никогда не полагала бы она его возлюбленной соперницею, не коснулась бы ее имени ни единым завистливым помыслом. Все, что ни есть, бросила бы на алтарь ее, а если бы та погибла, насыпала бы над любезной ему могилой курган, состоящий из алмазов, поверх ему другой – из слез своих.

О чем толкуют ей? Поминают молодые еще ее годы, красоту, что снова расцветет, как скоро она благоразумно перестанет растравлять себе сердце горестию. Де Форс окрылен нежданною милостью фортуны – надеждою получить место секретаря иностранной коллегии. Прежний секретарь де ля Суда бит нещадно кнутом, выслан в сибирские пределы. Ужасные подозрения осаждают рассудок Налли. Ужели перед нею вместилище страстей, приведших жертву свою на то, чтоб оклеветать подающего хлеб?

– Матушке отписывал бывало о склонности к тебе секретаря иностранной коллегии. Велика ли разница – де Суда или де Форс? – говорит Фрол, желая потешить сестрицу своим остроумием, но, видя, что шутка не удалась, добавляет с сердечным участием:

– Все к лучшему, сестрица. Хоть мне теперь одна дорога – в полк, зато с тобою никакой беды не приключится. Чего бы ты у него выслужила? Разве срам, накарканный де Форсом – серьги и «благодарю, любезная девица». А какая удача, что перед самым арестом тебе на завод пахринский велено было пакет доставить! Шутка сказать – три тысячи червонцев! Хорошо, малую толику сразу припрятал, домой отослал. А то все растратил, и – бестолку. Знал бы, что ротмистр-каналья задаром деньги возьмет, нипочем не стал бы с ним толковать. Польстился на милости министра, коли его выручу, да прогадал. Он, слышно, в большом кредите у принцессы был. Так я было обнадежился, что та его из Польши воротит и в силу приведет. Государыня, не промеж чужих ушей сказано, совсем плоха, а принцессе последние дни до родин идут. Вот фортуна младенцу – не успел из утробы выпасть, уж император! Кому же шестнадцать годов Россией править? Кому его высочеством регентом при императоре-младенце статься?

Налли, наконец, не выдерживает, просит:

– Оставь мне поспать, братец.

Мучители ее удаляются. Какое великое облегчение – остаться одною! Рожденные