Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц

class="p1">Как я рад, что могу (наконец-то!) сообщить Вам о своем близком соседстве. Когда мы увидимся? В последние месяцы я много болел и пока что чувствую себя не лучшим образом. А потому в первые дни пребывания в Париже я лягу спать вместе с цыплятами, а то и раньше.

Дайте мне знать, и поверьте, мне очень не терпится пожать руку, которая доставила Мальте столько хлопот.

Искренне Ваш

R. М. Рильке

Иногда я снова вижу то место, где на следующий день встретил Рильке. До отеля «Фойот» было рукой подать. Рядом с одноименным рестораном, в районе, который лишь изредка оживляют заседания Сената или – по вечерам в четверг – люди, выходящие из Люксембургского сада, находился – и до сих пор находится – отель, излучающий почти патриархальное спокойствие. Портал ведет во внутренний двор со стеклянной крышей, какие я часто встречал в отелях Дании. Я ожидал там Рильке после регистрации, и именно там я впервые увидел, как он идет ко мне. У него были серо-голубые глаза, несколько узкий нос, высокий лоб, о котором так часто пишут, висячие усы с тонкими кончиками, которые на первый взгляд придавали его внешности что-то славянское или восточное. Он подошел ко мне, протягивая руку. С вежливостью, продиктованной его природной учтивостью, но при этом светившейся искренней радостью, он позволил мне войти через стеклянную дверь в небольшую гостиную слева от застекленного холла. Позади нас путешествующая англичанка писала письма; мы разговаривали вполголоса. Присутствие незнакомки смущало нас обоих, и Рильке предложил мне прогуляться вместе с ним. Я подождал его несколько минут среди зеленых растений и тростниковых стульев в холле, а затем мы вместе вышли на улицу Турнон [Rue Tournon].

У Рильке был тот несколько странный вид, который я часто видел в последующие месяцы и который почти не изменился за время его пребывания в Париже. На нем была серая фетровая шляпа с закругленным околышем и плоским верхом, гетры светлого цвета, перчатки из оленьей кожи и реглан из серого сукна. «Один из тех регланов, которые можно увидеть только в Центральной Европе», – писал Жан Кассу, добавляя: «На нем был костюм тех дальних стран, откуда он к нам и приехал». Несомненно, это был тот самый «бездомный» вид, с которым ходил среди нас Мальте Лауридс Бригге и который можно было узнать в Августе Стриндберге, когда он метался со своими тревожными грезами из гостиницы в гостиницу, из библиотеки в библиотеку, из больницы в больницу»[18].

Сам я помню прежде всего то странное чувство, которое я испытал при мысли, что мой собеседник – действительно Рильке и что мы вместе гуляем по той местности, которую так хорошо знает Мальте. Кстати, в тот день вопросы задавал в основном Рильке. По его словам, нам нужно было так много наверстать, что мне пришлось извинить его несколько нескромное и чрезмерное любопытство. Особенно его заинтересовал тот факт, что мое эльзасское происхождение заставило меня всю юность метаться между двумя языками: хотя я говорил на одном, свои первые стихи я написал на другом и постепенно увлекся обоими полюсами. Как это двуязычие могло превратить меня в писателя на французском языке? С какими трудностями я столкнулся? Какое место один язык и другой занимали в моем сознании? Задавая мне эти вопросы, он думал не о себе, который пришел к французскому языку совершенно другими путями, а о двух молодых сыновьях своей подруги Баладины Клоссовски[19], Бальтусе и Пьере, которые сначала получили образование в Германии и Швейцарии, а теперь оказались в ситуации, очень похожей на мою, и о будущем которых он очень сильно беспокоился.

Райнер Рильке, Баладина Клоссовски и юный Бальтус

Спустившись на набережную, мы вернулись на улицу Гренель [Rue Grenelle], к издательству Gallimard, куда Андре Жид передал коробку с книгами и бумагами, которую ему удалось спасти в 1914 году и в которой находилось все, что осталось от последнего парижского жилища Рильке на улице Кампань-Премьер [Rue Campagne-Première][20]. Рильке договорился о времени подготовки посылок, после чего мы отправились в «Люксембург». Я оставил его на улице Сервандони [Rue Servandoni], перед прихожей дома, где его уже ждали друзья.

Рильке, конечно, не хотел покорять Париж, но едва он приехал, как Париж уже потребовал его. Два разных города хотели занять его время и мысли: это был Париж его воспоминаний, тихий сад его прошлого, к которому его тянуло сердце. Но салоны уже зазывали его, телефон следовал за ним в его комнату. Не могло быть и речи о том, чтобы начать жить так, как в те времена, когда он мог незаметной тенью обедать на террасе ресторана «Жувен» [Jouven] на бульваре Монпарнас, а затем незаметно уединяться на много часов в мире своих явлений и грез – в те дни, когда он иногда откладывал встречу на несколько недель, боясь, что его мысли будут нарушены, и когда он признался Кларе Рильке, что за месяц разговаривал только с двумя людьми: Роденом и Каррьером. Было известно, что ему особенно удался перевод стихов Поля Валери на немецкий язык и что он сам является автором французских стихов, только что появившихся в «Коммерсе» [Commerce]. Те, кто прочитал «Заметки Мальте Лауридса Бригге» были потрясены этой книгой. Этот поэт-романтик, чье своеобразное творчество как бы закрывало его от мира, вызывал еще большее любопытство. Как единорог, заблудившийся в зоологическом саду, он притягивал взгляды женщин своей бледностью и странным видом, и Рильке, который обычно более-менее стойко сопротивлялся этим самым разнообразным приглашениям, удерживался в Париже несколькими проверенными дружескими связями и вкусом, который он всегда питал к определенной изысканной атмосфере, в определенном смысле защищавшей его от его собственных глубоких искушений, и, прежде всего, надеждой на внутреннее восстановление и духовное обновление, которые он ожидал от этого пребывания.

Первоначально Рильке намеревался пробыть в Париже всего несколько недель. Несмотря на усталость, которую вызвало его пребывание здесь, и несмотря на физическое и эмоциональное разочарование, которое он вскоре испытал и которое в конечном итоге оставило у него впечатление «великого поражения», он находился здесь с начала января до середины августа. «Валери полон дружбы ко мне», – не забыл он упомянуть в своих первых письмах среди причин, которые удерживали его; но после долгих месяцев одиночества он начал чувствовать себя «безнадежным деревенщиной» в водовороте парижской жизни.

На первых порах мы виделись с ним через большие промежутки времени, позже – чаще. Были и ежедневные встречи, когда Рильке предлагал мне прочитать вместе с ним перевод заметок, прежде чем отправить их в типографию. Благодаря этим месяцам совместной работы и беседам и сложился тот яркий и зримый образ, который я составил о нем.

Полдень на окраине Люксембургского сада

Перед тем как покинуть меня, Рильке пообещал навестить меня. Он пришел в условленный день, рано утром. Это был один из тех ярких дней, которые часто случаются в Париже в конце зимы. С первых же слов Рильке выразил свой восторг от вида, открывающегося с нашего пятого этажа. У наших ног, насколько хватало глаз, простирался Люксембургский сад в своей зимней наготе, с его темным переплетением ветвей. Слева, в зарослях мертвых деревьев, можно было увидеть тройную чашу фонтана Медичи, отражавшуюся в пруду. Но посреди сада, как пятно света, сверкала чаша, поглотившая все небо, издали обрамленная серой полосой балюстрады. Рильке нравилось это место, которое, по его словам, «делало нас равными небу». Ему также нравилось, что квартира была отделена от улицы балконом, который протянулся вдоль всего фасада, так что мы чувствовали себя как в гондоле воздушного шара высоко над городом и ощущали полное уединение