Серьезное и смешное - Алексей Григорьевич Алексеев

меня: «Как вы решились? А вдруг она обиделась бы?» — я отвечал: «Нет, я знал, что она не обидится». — «Как вы могли знать?» — «А мы заранее условились». Конечно, такого вмешательства я не позволил бы себе без согласия Валерии Владимировны — все решает чувство меры и такта. В Чайковского, Моцарта, Глинку не «вмешаешься», но когда певица поет в четвертый раз на «бис» и поет легкую песенку, такую вольность можно себе позволить. И если эта певица — Барсова, человек легкий, с юмором и главное, с голосом, не боящимся никаких помех…

Барсова… Валерия Владимировна… Валя… мой чудесный друг и товарищ, моя любимая певица; а уж каких только певиц я не слыхал…

А в концертах, когда ее веселый голос взлетал высоко-высоко и серебряными гвоздиками вонзался в потолок Колонного зала, она, бывало, пела-пела, уж больше не может, а ее не отпускают! И я ее уговариваю, а она: «Иди, пускай следующего». Ага, пускай! А как пустишь, когда публика шумит, кричит, требует… Я даже иногда, чтобы все-таки успокоить зал, делал вид, что рассказываю что-то очень интересное: энергично жестикулирую, вхожу в раж, и так, пока не засмеются и не перестанут аплодировать!..

Бывало, для капустника в ЦДРИ мы с ней выдумывали и потом разыгрывали комические сценки. Был как-то вечер активистов. На сцене — огромный альбом с их портретами… Вот я повернул страницу — Барсова (а сама она сидит на сцене в президиуме). Я обращаюсь к ней, прошу спеть. Она отказывается. (К тому времени она уже пенсионер.) В зале кричат: «Просим, просим!» — режиссер Николай Васильевич Петров опускается перед ней на колено, но Барсова неумолима. Тогда я грозно говорю: «Так я вас заставлю петь!!» Беру ее за руку, подвожу к портрету, за кулисами включают магнитофон, и… портрет поет! Потом она простирает руки к этому своему портрету (молодому) и уже сама поет:

О, если бы вечно так было…

И я веду ее на место под крики: «Спасибо!», «Браво!», «Спасибо!»…

В 1929 или 1930 году после концерта в воинской части, в котором Валерию Владимировну долго не отпускали с эстрады, сидели мы за ужином в нашем «Кружке»: Анатолий Васильевич Луначарский, Наталия Александровна Розенель, Валерия Владимировна, ее муж, Борис Львович, Юрий Михайлович Юрьев. И Анатолий Васильевич рассказал о таком же концерте в 1918 году в казарме для красноармейцев. Многие из них до этого ни в театре, ни в концерте не были ни разу в жизни и все воспринимали затаив дыхание; но когда певица, колоратурное сопрано, стала петь каденции в алябьевском «Соловье», они сперва недоуменно переглядывались, а потом разразились громким хохотом, — настолько непривычным, странным, непонятным и смешным показалось им, что человек может так петь… как птица…

— И вот, Валерия Владимировна, — закончил рассказ Анатолий Васильевич, — как внимательно слушали и как восторженно принимали сегодня вашего «Соловья» эти же красноармейцы…

И я позволю себе прибавить, что восторженно принимали народную артистку СССР Валерию Владимировну Барсову красноармейцы и генералы, профессора и студенты, тончайшие знатоки и неискушенные жители «глубинок».

Так вот эти три эпизода, когда я «вмешивался в номер» Церетели, Максаковой и Барсовой, и есть искусство импровизации, та современная «комедия дель арте», поводы для которой встречаются в концертах не часто, но если уж вдруг попадаются, какой создается контакт конферансье с артистом и обоих их со зрителем!

А может быть, это и хорошо, что не часто встречается? Ведь это отнюдь не беспроигрышная лотерея! И не всякий может себе такое «вмешивание» позволить! Вот и говорят наши конферансье: «Нам не разрешают».

Нет, дело не так просто, тут порочный круг: вы не умеете, потому что вам не разрешают, а не разрешают вам потому, что вы не умеете! Не доверяют вам художественные руководители, опасаются, как бы вы не поставили себя в неловкое положение, — ведь для того, чтобы позволить себе экспромтом шутить на сцене, не у всех наших конферансье достаточно «чувства конферанса».

Дело, конечно, не в нескромности или неприличии, не о них речь. Еще в XVII веке французский король Людовик XIV запретил актерам «представлять какие бы то ни было подлые действия и произносить всякие распутные или двусмысленные слова». Не смешно ли это сейчас? Нет! Всего шестьдесят лет назад еще были в России и в театрах и на эстраде артисты, которые произносили «распутные слова» и представляли «подлые действия». И разве не читаем мы о том грязнейшем репертуаре, который заполняет и сейчас буржуазные театры за рубежом? Но если у нас в наших театрах, на нашей эстраде иногда бывает не очень талантливо, а иногда и не очень интересно, то распутно и подло — никогда.

И не только театры и артисты причиной тому: можно себе представить, какой вопль возмущения раздался бы в зрительном зале, если бы на нашей советской сцене показали комедию с грязными намеками и ухмылками или пошлую и разнузданную эротическую пьесу якобы из жизни нашей молодежи!

А юмор наш? Может быть, мы иногда слишком боимся хотя бы слегка рискованной шутки, чуточку смахиваем на «синие чулки», но юмор наш всегда целеустремлен, мы всегда мужественно смеемся и никогда не подхихикиваем, не пакостничаем.

Было время, когда французам казалось, что они «монополисты» остроумия. Более семидесяти лет назад Мопассан писал:

«В целом свете только француз обладает остроумием, только он способен смаковать и понимать его… Мы умеем смеяться… Почему французы будут смеяться, тогда как англичане и немцы даже не поймут, что нас рассмешило? Единственно потому, что мы французы, что у нас французский ум, что мы обладаем пленительной способностью смеяться».

Нет! И русский народ может сказать: «Мы умеем смеяться!» Пушкин писал: «…отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться». И если Мопассану казалось, что французы — «монополисты» в деле смеха, то это, конечно, только потому, что он не знал русского народа-весельчака, народа-острослова; он знал русских главным образом по сочинениям Толстого и Тургенева, а их сарказм, их юмор не были веселыми.

Конечно, угрюмая российская действительность столетиями не давала возможности развиваться в народе «пленительной способности смеяться», и все-таки сверкали весельем и ядовитым юмором русские поговорки и пословицы, поражала русская смекалка и смешили полные иронии прибаутки и присказки!

А в наши дни, выйдя из-под гнета этой угрюмой действительности, юмор стал более веселым и более действенным, он стал многообразным: советский юмор — это юмор русский, грузинский, латышский, это юмор шестидесяти народов, которые работают и отдыхают смеясь или только улыбаясь…

Нет, нет, «только улыбаясь» — оскорбительное