Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

торжественным. Вид у него был такой, словно он стоял не на скользких причальных досках, а на палубе линкора, готовящегося к генеральному сражению. Хмельное буйство и пьяная ярость как будто испарились из него, уступив место растерянному, но твердому желанию не ударить в грязь лицом на работе.

Денис, не говоря ни слова, лишь кивал ему, и они вдвоем отвязывали шлюпку, грузили в неё ящик с запасными масляными фитилями для бакенов, банки с густой, как смола, черной краской, кисти, несколько тяжелых чугунных грузил и свежие, пахнущие смолой шесты с привязанными на концах пучками соломы – будущие вехи. Работа начиналась в молчании, нарушаемом лишь плеском воды о борта, скрипом уключин и далекими криками с рыболовных баркасов, возвращавшихся с моря.

Работа бакенщика в устье Двины, с её коварными мелями, постоянно меняющимися отложением ила и песка, была занятием не для слабых духом и телом. Она требовала не только силы, чтобы часами грести против течения или вытаскивать на отмели тяжёлые бочки-бакены, но и глубокого, почти инстинктивного знания реки. Знания, которое поморы впитывали с молоком матери, и которое для любого пришлого оставалось тайной за семью печатями. Здесь Пашка оказался незаменим. Его простодушный ум, не отягощенный абстрактными познаниями, был идеально настроен на эту стихию. Он с одного взгляда на цвет и рябь воды определял глубину, по едва заметной струйке на поверхности угадывал подводную косу, знал, где вчера был проход, а сегодня уже намыло бар.

– Здесь, Денис, мельчать стало, – мог он сказать, перестав грести и внимательно вглядываясь в воду. – Чай, после того шторма намедни песку натащило. Надо веху поставить, а то какой голландец на пузо сядет.

И Денис, проверяя глубину шестом, всякий раз убеждался в его правоте. Пашкина преданность была простой и прямой, как у хорошо выдрессированной лошади. Денис спас его от позора, дал ему дело, мундир, регулярное жалованье – три алтына с деньгой в месяц, да еще и харчи. За это Пашка был готов, не задумываясь, лезть в ледяную воду или вступать в драку с целой артелью грузчиков. Эта преданность, смешная и трогательная в своей непосредственности, стала для Дениса первым за долгое время безусловным и прочным приобретением в этом враждебном мире.

Но Пашка принес с собой не только верность и знание реки. Он принес целую сеть невидимых связей, опутывавших порт плотнее, чем канаты и снасти. Он был своим среди этих людей в рваных зипунах, с мозолистыми, как дуб, руками и хриплыми голосами. Через него, как через живую мембрану, Денис начал получать доступ к тому, что составляло истинный пульс порта: к слухам, сплетням, обрывкам пьяных разговоров в кабаках «У кита» или «Разбитом якоре», к шепоткам на задворках пакгаузов. Информация стекалась к нему медленно, но верно, как вода сквозь песок.

Пашка наладил первые робкие контакты с портовой средой через старых знакомых грузчиков. Информация поступала скудная и противоречивая: кто-то видел человека, похожего на описание Фламанда, в прошлом году; кто-то слышал о нём, но не мог вспомнить, на каком именно судне. Денис чувствовал, словно пытается сложить мозаику в кромешной тьме, не зная ни общей картины, ни формы деталей. Он боролся с тенью, не понимая её истинных размеров.

И вот однажды, уже ближе к вечеру, когда они заканчивали покраску последнего бакена у Корабельного ввоза и солнце, холодный багровый шар, уже касалось зубцов далеких лесов, Пашка, озираясь с преувеличенной таинственностью, отозвал Дениса в сторону, к глухой стене пустовавшей бондарной мастерской, откуда тянуло запахом стружек и старой влажной древесины.

– Спиридоныч, – начал он, понизив свой и без того сипловатый голос до конспиративного шепота. – Шепнуть тебе надо. Дело-то, оно, может, пустяшное, а может, и нет…

– Говори, – коротко бросил Денис, вытирая о брюки краску с пальцев.

– Говорят по порту, фрегат один английский скоро ждут. Не абы какой, а особый. «Сайрен» звать. И везет он, слышь, не только сукно да железо, а… важного человека. Учёного.

– Так-таки и ученого? – переспросил Денис, и у него внутри что-то холодно и знакомо дрогнуло.

– Ага. Алхимиком его, кажись, сказывают. – Пашка произнес это слово с суеверным почтением, как произносят имя лешего или водяного. – Роберт Фламанд по имени. Мужики с «Лебедя», што с голландцами ходит, байку пустили. Говорят, ящики с ним особые: не с товаром, а с книгами, да со склянками странными, да с какими-то хитрыми снастями. И будто бы он с нашим, здешним, знается он. С монахом одним бывшим.

Денис насторожился, стараясь не выдать волнения.

– С каким монахом?

– А который у купца Еремеева в приказчиках ноне состоит. По прозванью Варлаам. Тихий такой, глазастый. А раньше, слышь, в скиту Выговском жил, книги там всякие древние переводил с латыни да с греческого. Для раскольников, значит.

Монах-переводчик. А Выговская пустынь – известный старообрядческий центр, место древнего благочестия и, как поговаривали, хранилище всякого запретного знания. Слухи об их библиотеках ходили даже при дворе. Имя же – Роберт Фламанд – отозвалось в памяти Дениса не просто эхом, а настоящим ударом колокола. То самое имя, которое он кричал в полубреду на допросах в Тайной канцелярии. Имя человека, вручившего ему проклятый браслет. План, намеченный Петром в тот мрачный день в застенке, начал обретать первые, пусть еще призрачные, но уже вполне материальные очертания. Паутина заговора, если он существовал, может дотянуться сюда, в этот шумный, пропахший селедкой и смолой порт.

Вернувшись в свою избу, Денис застал Дуняшу за обычными вечерними хлопотами. Она растопила печь, готовила нехитрый ужин – похлебку из солонины с крупой и толокно. Запах дымка и простой еды, обычно такой успокаивающий, сегодня не мог заглушить внутреннего возбуждения. Он молча поел, кратко поблагодарил её – она лишь кивнула в ответ, чутко уловив его настроение, – и уселся за грубо сколоченный стол, заваленный бумагами.

Он разложил перед собой свои сокровища: конспекты по навигации, испещрённые его же рукой на смеси английского, голландского и латыни; выцветшие лоции Северного и Балтийского морей; чертежи корабельных рангоутов и такелажа. В этом хаосе знаний он машинально искал теперь нечто иное – возможность сосредоточится, успокоить нервы. Его взгляд, скользя по пожелтевшим листам, зацепился за один, казавшийся незначащим. На тонком листе был начертанный им по памяти «магический квадрат» – таблица три на три клетки, где числа от одного до девяти были расположены таким хитрым образом, что сумма их в любом направлении – по горизонтали, вертикали или диагонали – равнялась пятнадцати. Это