Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Нет.

– Значит, вы не пошли дальше первого зала? – спросил г-н де Крон.

– Нет, сударь.

– И вы не отпускали руки королевы? – с некоторым еще беспокойством справился король.

– Ни на секунду, рука ее величества все время опиралась на мою.

– Ну, господин де Крон, что вы об этом думаете? – вдруг поинтересовался король. – Что скажете, брат?

– Просто необыкновенно, нечто сверхъестественное, – отвечал Месье[105] с деланой радостью, выдававшей куда ясней, чем недоверие, его досаду.

– Ничего сверхъестественного в этом нет, – не замедлил вступить г-н де Крон, у которого радость короля вызвала нечто наподобие угрызений совести, – потому что ее светлость не может говорить ничего, кроме правды.

– И что же из этого следует? – полюбопытствовал граф Прованский.

– А следует из этого, ваше высочество, что мои агенты ошиблись.

– Вы это серьезно? – нервно вздрогнув, спросил граф Прованский.

– Совершенно серьезно, ваше высочество. Мои агенты ошиблись, ее же величество вела себя именно так, как нам поведала госпожа де Ламбаль. Что же касается газетчика, поскольку я убежден в высшей степени правдивым рассказом принцессы, то, думаю, этот негодяй тоже поверит ей. Я дам приказ взять его немедля под стражу.

Г-жа де Ламбаль переводила взгляд с одного на другого с безмятежностью человека, не чувствующего за собой вины, который без тени страха любопытствует знать, в чем дело.

– Минутку, минутку, – сказал король, – повесить газетчика мы всегда успеем. Принцесса, вы упомянули про женщину, остановившую королеву у входа в зал. Скажите, кто она?

– Ваше величество, вы, кажется, знаете ее. Но то, что ее величество была знакома с ней, мне точно известно.

– Понимаете, кузина, мне нужно, просто необходимо побеседовать с этой женщиной. В ней подтверждение истины и ключ к тайне.

– И я того же мнения, – согласился г-н де Крон, к которому повернулся король.

«Женские хитрости, – подумал граф Прованский. – Все это смахивает на Бога из машины»[106].

Вслух же он произнес:

– Кузина, ее величество призналась вам, что знает эту женщину?

– Ее величество ни в чем мне не признавалась, она просто рассказала мне о ней.

– Да, да, простите.

– Мой брат хотел сказать, – объяснил король, – что, коль королева знает эту женщину, вы тоже должны знать ее.

– Это госпожа де Ламотт-Валуа.

– Эта интриганка! – с досадой воскликнул король.

– Эта попрошайка! – бросил граф. – Допрашивать ее будет нелегко, она изрядно хитра.

– Мы будем столь же хитры, как она, – заметил г-н де Крон. – Впрочем, после свидетельства госпожи де Ламбаль хитрость нам не понадобится. Итак, по первому слову вашего величества…

– Нет, нет, – расстроенно произнес Людовик XVI. – Мне надоело видеть, что вокруг королевы крутятся люди из дурного общества. Королева настолько добра, что к ней под предлогом бедности липнет все, что есть самого сомнительного среди мелкого дворянства.

– Но госпожа де Ламотт действительно Валуа, – заметила принцесса де Ламбаль.

– Да пусть она будет кем угодно, кузина, я не желаю, чтобы она появлялась тут. Я предпочту пожертвовать безмерной радостью, которую мне доставило бы окончательное оправдание королевы, да, да, предпочту пожертвовать ею, лишь бы не видеть эту особу.

– И однако, вам придется увидеть ее! – воскликнула побледневшая от гнева королева, распахнув дверь кабинета и появившись на пороге.

Лицо ее от благородного негодования казалось еще прекрасней, она метнула разъяренный взгляд на графа Прованского: прижатый створкой двери, он неловко кланялся Марии-Антуанетте.

– Да, государь, – продолжала она, – здесь не обойтись словами: «Я желаю или не желаю видеть эту особу». Эта особа – свидетельница, у которой ум моих обвинителей, – королева взглянула на графа Прованского, – прямота моих судей, – и она бросила взгляд на короля и г-на де Крона, – а также ее собственная совесть, какой бы извращенной она ни была, исторгнут правдивое свидетельство. Я, обвиняемая, прошу, чтобы эту женщину выслушали, и она будет выслушана.

– Сударыня, – поспешно сказал король, – вы же понимаете, что нет смысла посылать на розыски госпожи де Ламотт, чтобы оказать ей честь свидетельствовать за или против вас. Я отнюдь не собираюсь ставить вашу репутацию в зависимость от правдивости этой дамы.

– Государь, разыскивать госпожу де Ламотт нет нужды, она здесь.

– Здесь! – воскликнул король, отшатнувшись, словно он наступил на змею. – Она здесь?

– Государь, как вам известно, недавно я навещала несчастную женщину, носительницу славного имени. Вы помните, это было в тот день, о котором наговорено столько всякого…

И королева, полуобернув голову, пристально взглянула на графа Прованского, который с удовольствием провалился бы в этот миг сквозь землю, хотя на его круглом сияющем лице было написано полнейшее согласие с тем, что говорит невестка.

– И что же? – спросил Людовик XVI.

– Так вот, государь, в тот день я забыла у госпожи де Ламотт шкатулку с портретом. Сегодня она мне ее принесла и потому находится здесь.

– Нет, нет… Вы меня и так убедили, – промолвил король. – Обойдемся без нее.

– Но я не удовлетворена, – бросила королева. – Я пойду приведу ее. Кстати, почему у вас такое отвращение к ней? Что она сделала? И кто она такая? Господин де Крон, вы ведь все знаете, скажите…

– У меня нет никаких неблагоприятных сведений об этой даме, – ответил начальник полиции.

– Это действительно так?

– Разумеется. Она бедна, только и всего. Может быть, немножко честолюбива.

– Честолюбие – это от голоса крови. Но если у вас против нее нет ничего, кроме этого, я думаю, король может принять ее и выслушать свидетельство.

– Не знаю, не знаю, – проговорил Людовик XVI, – но у меня необъяснимое предчувствие, что эта женщина принесет в мою жизнь беду, какую-то неприятность, вот и все.

– Государь, что за суеверия! Поди позови ее, – обратилась королева к принцессе де Ламбаль.

Спустя пять минут Жанна, внешне смущенная, скромная, но изысканная как в манерах, так и в одежде, вступила в королевский кабинет.

Людовик XVI, неумолимый в своей неприязни, повернулся спиной к двери. Он сидел, опершись локтями на стол, спрятав лицо в ладони, и, казалось, был здесь чужим.

Граф Прованский впился в вошедшую столь мрачным инквизиторским взглядом, что Жанна, будь ее скромность подлинной, была бы парализована и из нее не удалось бы вырвать ни слова.

Но чтобы смутить мысли Жанны, нужно было кое-что посильнее.

Ни король, ни император со своими скипетрами, ни папа с тиарой, ни силы небесные, ни силы ада не сумели бы пробудить в этой стальной натуре ни страха, ни благоговения.

– Сударыня, – обратилась к ней королева, проведя ее и поставив позади короля, – прошу вас, благоволите рассказать, что вы сделали в день моего посещения господина Месмера, причем рассказывайте все совершенно точно.

Жанна молчала.

– Пожалуйста, никаких умолчаний, никаких обиняков. Ничего, кроме правды. Точно и ясно расскажите все, как это запечатлелось у вас в памяти.

И королева села в кресло, чтобы ее взгляд не оказал никакого воздействия на свидетельницу.

О, какая роль для Жанны! Благодаря своей проницательности она догадалась, что ее государыня нуждается в ней, почувствовала, что Марию-Антуанетту подозревают во лжи и что она может оправдать ее, не отклоняясь от истины.

Любой другой, оправдывая королеву, не удержался бы от удовольствия преувеличить доказательства ее невиновности.

Но Жанна, будучи натурой тонкой, хитрой и сильной, ограничилась одним лишь изложением фактов.

– Государь, – начала она, – я пришла к господину Месмеру, влекомая исключительно любопытством, как влеком туда весь Париж. Зрелище мне показалось несколько грубоватым. Я собиралась уйти, как вдруг у входа увидела ее величество, с которой за день до этого имела честь встречаться, правда не зная, кто она, и которая великодушно оказала мне помощь. Едва увидев ее августейшие черты, которые никогда не изгладятся из моей памяти, я подумала, что присутствие ее величества в этом месте, где выставляются напоказ всевозможные страдания и нелепости, было бы неуместным. Я почтительнейше прошу у ее величества прощения за то, что позволила себе столь откровенные мысли о ее поведении, но это было озарение, невольное движение женской души. Коленопреклоненно умоляю простить меня, если я перешла ту грань почтения, какое я должна выказывать к любым поступкам ее величества.

Жанна опустила голову и замолчала, как бы пытаясь справиться с волнением; с безмерным искусством она вызвала у себя спазмы, которые