Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Припомнились Денису не какой-то великий полководец и не громкая баталия. Вспомнился Ораниенбаум. Зима. Они с Дуняшей и новорождённым Алёшей скрывались тогда на дальнем хуторе, приписанном к дворцовой мызе. Охрану им приставили от Преображенского полка – двух солдат, молодых, но уже обстрелянных, с нашивками за ранения. Звали их Игнат да Михей. Были они из крестьян, из-под Вязьмы, и в их простых, обветренных лицах читалась та особая, спокойная сила, которую Денис замечал ранее и потом у многих – у поморов на тонях, у матросов в шторм, у плотников на верфях.

Игнат, старший, был мужик лет тридцати, молчаливый, основательный. Михей, помоложе, лет двадцати пяти, отличался живым нравом и любовью к байкам. В тот вечер они сидели в избе, топили печь и коротали время за разговорами. Денис, выйдя из горницы, застал их за этим занятием. Михей только что закончил рассказывать какую-то историю про своего односельчанина, который, будучи раненым под Лесной, не вышел из строя, а перевязал себя «чем Бог послал» и дрался до конца. Игнат слушал, попыхивая трубочкой, и после паузы изрёк:

– Это не диво. Наш брат, мужик, он такой: пока живой – стоит. Не от храбрости, а от привычки. В деревне как? Пашня, покос, дом, скотина – всё на тебе. Упал – вставай, не то семья с голоду помрёт. Там некогда нюни распускать. Вот эта привычка, она с нами и в солдатах. Приказано стоять – стоим. Приказано идти – идём. А ежели сил нет – зубами за землю держимся, а не отступаем.

– Это вы про стойкость, что ли? – спросил тогда Денис, присаживаясь рядом.

– А хоть бы и так, – отозвался Игнат. – Только стойкость эта, она, ваше благородие, не от злости, а от понятия. Немец, он воюет по науке, по расчёту. А наш брат – по правде. Для немца война – работа, служба. Для нас – судьба. Он, немец, если видит, что дело безнадёжное, он сдастся, чтобы жизнь сберечь. У него жизнь – это ценность. А у нас… – он замолчал, затянулся трубкой. – У нас жизнь – она Божья. А Божье – оно не наше, не в нашей власти. Нам велено на земле правду стоять. Вот и стоим.

Михей тогда подхватил:

– А помнишь, Игнат, того шведа под Полтавой? Командира ихнего? Он, когда его брали, всё удивлялся: «Как это вы, мужики неучёные, нас, обученных европейцев, побили?» А Игнат ему тогда и говорит: «А мы, говорит, не учёностью берём, а нутром. Вы, говорит, за деньги воюете, а мы за свою землю. Вы домой хотите, в тёплые казармы, а нам домой – только через победу».

Игнат усмехнулся в усы.

– Было дело. Он, швед тот, потом у нашего полковника в денщиках ходил. Ничего, привык. Говорил, что у нас, у русских, особый дух есть. «Я, – говорил, – много где воевал, а таких, как вы, не встречал. Другие, когда силы кончатся, падают. А вы, когда силы кончатся, начинаете драться ещё злее. Будто у вас второй запас открывается».

Тогда, под в Ораниенбаумом, Денис слушал эти разговоры и чувствовал, как что-то важное проникает в него, в самое нутро. Сам он, выученный в Англии, прошедший европейские морские школы, привык мыслить категориями тактики, маневра, расчёта. А тут перед ним сидели два простых мужика и говорили о вещах, которые не укладывались ни в какие учебники, но составляли самую суть, самую сердцевину того дела, которому он служил.

И потом, спустя много лет, он часто вспоминал тот разговор. И каждый раз, когда в плаваниях или сражениях возникала ситуация, казавшаяся безвыходной, он вспоминал слова Игната про «второй запас». И видел, как этот запас открывается в его матросах, в офицерах, в нём самом.

Вспомнился ему и поход на фрегате «Кронделивде» в двадцать девятом, когда они шли из Кронштадта в Архангельск с отрядом транспортных судов. В Белом море их застиг жестокий шторм, какой и старожилы редко припоминали. Ветер рвал паруса в клочья, волны перекатывались через палубу, руль едва слушался. Поморы на лоцманских судёнышках, что сопровождали караван, укрылись в ближайшей губе, но фрегат, с его глубокой осадкой, не мог войти туда – боялись сесть на мель. Оставалось одно – выходить в открытое море и штормовать, надеясь на крепость корпуса и мастерство команды.

Трое суток они боролись со стихией. Люди выбивались из сил. Несколько матросов получили увечья, сорвавшись с вант. Вода в трюме прибывала быстрее, чем помпы успевали её откачивать. К исходу вторых суток Денис, стоя на мостике и вцепившись в поручни, увидел, как один из матросов, молодой парнишка из тверских, совсем зелёный, упал на палубу и зарыдал в голос. Он не был ранен, не был даже сильно измотан – просто сдала душа, не выдержала напряжения. Рядом с ним оказался старый боцман, Егорыч, служивший ещё при Петре. Он не стал браниться, не стал поднимать парня окриком. Он просто подошёл, присел на корточки и сказал спокойно, но так, что Денис услышал сквозь вой ветра:

– Встань, паря. Встань, милый. Море, оно дураков не любит. Оно силу любит. А ты сильный. Ты в себе силы не чуешь, потому что они у тебя вон где, – он ткнул пальцем парню в грудь, в самое сердце. – Они там, в нутре. Они всегда есть, покуда ты жив. Только достать их надо. Давай, доставай. Я помогу.

И парень, глотая слёзы и сопли, поднялся. И пошёл работать. И работал потом наравне со всеми, не хуже.

Этот эпизод Денис запомнил на всю жизнь. Он понял тогда кое-что и в себе самом. Он понял, что стойкость – это не отсутствие страха и слабости. Это способность перешагнуть через страх и слабость, когда они уже сковали тело и душу. Это умение встать и идти дальше, когда внутри всё кричит: «Не могу! Не хочу! Смерть!» Это та самая привычка к пашне и покосу, о которой говорил Игнат, привычка делать своё дело до конца, несмотря ни на что.

А потом был другой случай, много лет спустя, когда он командовал кораблём «Святая Екатерина» в практическом плавании. Вахтенный офицер, молодой мичман из знатных, допустил оплошность – не уследил за сигналами флагмана, и корабль чуть не проскочил поворот, рискуя сесть на мель. Денис, не повышая голоса, сделал ему внушение. Мичман, бледный от страха и стыда, стоял навытяжку. А потом, когда Денис отпустил его, он заметил, как парень,