Чашка теплого света. Как найти внутреннюю опору и научиться беречь и ценить себя - Марита Захарова

в книге моих несчастий. Врачи приходили и уходили, оставляя за собой шлейф диагнозов от остеохондроза до плексита, раскладывая мои недуги, как карты в колоде. А потом появились пяточные шпоры, словно земля под моими ногами решила тоже стать источником мучений. Мне выдали справку. Нет, не ту, когда спрашивали: «Вы, идиот? Да, вот справка». Мне всего-то нельзя было долго сидеть в одной позе. И посреди урока я могла вставать и делать зарядку.

А вот представь себе обычный школьный класс образца девяностых. 33 головы склонились над контрольной по алгебре, в воздухе витает запах мела и подросткового отчаяния. И тут начинается мой выход – настоящее па-де-де с медицинской справкой в главной роли. Встаю, потому что, черт возьми, у меня есть на это официальное разрешение от врача!

Наталья Сергеевна, наш классный надзиратель в юбке-карандаше, начинает медленно, но верно превращаться в светофор. Красный – стой. Но я не могу стоять, у меня справка! Вдоль рядов парт, как почетный караул, выстроились дипломаты – эти кожаные свидетели родительских амбиций. Делаю грациозный пируэт, и первый дипломат падает как-то неуверенно, будто извиняясь перед хозяином. Но второй, видя такую дерзость собрата, решает, что терять уже нечего. Третий и вовсе входит во вкус – летит, как подбитый Boeing, задевая крылом пенал отличницы Светы. И понеслось. Дипломатопад, лучшее представление «на районе». Они валятся один за другим, как костяшки домино, как берлинская стена, как империя под натиском варваров.

И весь класс просто валится со смеху, рыдают, держась за животы. Наталья Сергеевна краснеет всеми оттенками советского знамени. Ее щеки раздуваются, как у хомяка, запасающегося на зиму, глаза мечут молнии, но что она может? Справка же. И я продолжала свой танец боли, где каждый пируэт – глоток воздуха между спазмами, каждый поворот – победа над немеющей рукой. За маской клоуна прячется госпиталь диагнозов, но кому какое дело? Show must go on[5], даже если твой позвоночник решил устроить революцию.

И вот мой десятый ретрит. За окнами плыла осень. Клены полыхали багрянцем, небо было синим, как детские акварели. А я сидела на подушке для медитации, и боль грызла меня изнутри, как голодная крыса. Теперь-то я говорю своим ученикам: «Боль – это просто еще одно явление, которое можно наблюдать». Но тогда… О, тогда я проклинала всё на свете. Боль была моей тенью, моим проклятием, моим испытанием.

В тот день медитация превратилась в танец с призраками прошлого. Комната поплыла перед глазами, желудок скрутило, а тело содрогалось, будто в лихорадке. Слезы прочертили горячие дорожки по щекам, а губы шептали древнюю мантру отрицания: «Мне не больно, мне не больно». И вдруг время снова свернулось спиралью, унося меня назад к маленькой девочке с разбитыми коленками и храброй улыбкой, которая уже тогда научилась прятать свою боль за щитом притворного мужества. «Мне не больно, мамочка», – говорила я, прикрывая исцарапанные руки, иначе же не пустят гулять.

Каждый из нас носит в себе такую девочку или мальчика. Ребенка, который научился молчать, когда хотелось кричать. Который превратил свои шрамы в доспехи, а страх в маску силы. Нет, мои родители не были монстрами. Обычные советские с томиком Спока под подушкой и верой в то, что детские слезы лечатся временем. Между талонами на масло, очередями за колбасой и бесконечной стиркой в тазике «Малютка» им было не до детской психологии. Выживали как могли, а я… я просто продолжала жить в этом режиме дальше.

И мама, конечно, ругалась, наказывала. Еще бы, дочь растет каким-то сорванцом. Я была как тот самый «неправильный» ребенок из методички: лазила по деревьям как белка-переросток, прыгала со второго этажа на спор (выигрывала, кстати) и коллекционировала травмы, как другие девочки фантики от конфет. Разбитый лоб? Есть! Порванная губа? Записываем! Сломанная рука? Ставим галочку! Три шрама на голове? Бинго! Форменное портфолио юного каскадера.

А история с ухом – вообще отдельный номер. Представь военный санаторий, где мой бедный папа уже лежит с загипсованной ногой, которую сломал на футболе там же в санатории. И тут появляюсь я, его чудо-дочь, решившая почему-то потереться о стальные тросы флагштока. Зачем? А кто ж его знает! Может, хотела провести краш-тест собственного уха. Тест прошел успешно: ухо разорвалось на две части, шея залилась кровью, а я… А что я? Я даже не почувствовала боли. То ли в ухе нервов нет, то ли они просто решили взять отпуск.

Каждый из нас носит в себе такую девочку или мальчика. Ребенка, который научился молчать, когда хотелось кричать. Который превратил свои шрамы в доспехи, а страх в маску силы.

Через пару часов мне замотали голову так тщательно, что я стала похожа на космонавта. В шлеме без скафандра. И вот картина маслом: папа в белом гипсе, я в белых бинтах. Два покалеченных существа, разгуливающих по аллеям, как будто готовящихся к совместной миссии на Марс.

А вот еще случай. Знаешь, в военных городках девяностых развлечения были те еще. Смотреть видик всем классом, жевать гудрон вместо жвачки, шарахать молотком по пистонам, скидывать капитошки с балкона на прохожих. И нет, я вообще-то не была хулиганкой. Типичный советский ребенок, находящий занятие в чем угодно. Когда к нам привезли скейт – один на весь городок, – будто НЛО приземлилось. Очередь выстроилась, как за финской колбасой. И вот стою я, 13-летняя, в этой очереди, как у трона королевы Елизаветы.

А когда дошла моя очередь (после двух часов ожидания и обмена десятка вкладышей от жвачки «Love is»), эта доска с колесиками решила показать характер. Как тот старый холодильник «ЗИЛ», что иногда бил током непредсказуемо и больно. Никто ведь не предупредил, что эта штука живет по своим законам: нажмешь на один край, второй решает поиграть в качели. В итоге – бац! – и верхняя часть скейта впивается в верхнюю же часть моей губы.

Крик мой, говорят, был слышен даже в соседней деревне. Губа красиво разделилась на две независимые республики. Очередь ахнула и, отводя взгляды от новоявленного Гуинплена, как почетный эскорт, повела меня в больницу. После художественного зашивания и бинтования являюсь домой. Прохожу в свою комнату и попутно сообщаю: «Пап, в школу завтра не буди, мне на перевязку, я губу порвала». А папа в зале смотрит футбол так увлеченнно, будто там его зарплату разыгрывают. И он как ни в чем ни бывало отвечает, не отрывая глаз от телевизора: «Хорошо». Будто я сказала, что