Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

за пределами России в бывших советских республиках и которые чувствует себя в некоторой опасности, будучи в изоляции от своей настоящей родины. С момента распада Советского Союза в «Литературной газете» появилась подборка выступлений под названием «Дети России». В последнем редакционном предисловии есть такие слова: «Мы все твои дети, Россия... И живущие на земле предков, и за ее пределами. Одни у нас корни, одна была и судьба. И вот боль, отчаяние, тревога...» [36].

Иногда материнская персонификация коллектива менее заметна, например, в таких словах, как «родина» и «народ». Оба слова родственны глаголу «родить» и существительному «род» и поэтому косвенным образом подразумевают мать.

Тем не менее даже в России коллективы обычно не персонифицируются и не характеризуются однозначными материнскими терминами. Но существуют свидетельства психоаналитической теории в роботах великих русских философов и художников слова, которые показывают, что коллектив, которому подчиняется человек, в глубинном воображении, всегда материнский. Ниже я проанализирую ключевые пассажи из произведений Лосева, Бердяева, Блока, Достоевского, чтобы обосновать эту мысль. Здесь же я хочу привести некоторые психоаналитические размышления.

Психоаналитических работ по поводу роли коллектива в жизни человека на удивление мало. Возможно, причина этого в том, что психоанализ по большей части развивался на Западе, где процветает не коллективизм, а индивидуализм. И тем не менее, есть ряд трудов, заслуживающих упоминания.

Дидье Анзьё, сообщая о своей психоаналитической работе с большими группами (до 80 человек) говорит, что значительное беспокойство происходит от безличности природы такого коллектива. Невозможно узнать всех «других» в группе, и это представляет угрозу. Незнание того, кто есть «другой», на самом деле перерастает в вопрос, кто есть «я»: «Групповая ситуация, в которой я не знаю, кто такие “они , и они не знают, кто есть “я", является, сама по себе, источником беспокойства» [37]. Из-за этого возникает опасность потерять личность этого “я"» [38]. Вопрос «Кто есть “я"? — это, как говорит Анзьё, «самый трудный из тех, что групповая ситуация ставит перед сво ими членами» [39].

Однако этот вопрос подобен тому, что задает ребенок в процессе дифференциации своего «я» от матери и формирования «я» как целостного единства: «Группа втягивает индивидуума глубоко в его прошлое, в раннее детство, когда он еще не осознавал себя субъектом, когда он еще не чувствовал себя единым целым» [40].

Фрагментация (распадение целостного единства личности) — это предмет неотступного беспокойства как преэдипального ребенка, так и члена группы. Последний борется с беспокойством посредством «иллюзии» (Анзьё), которая соединяет членов самой группы в единое целое как некую личность. Внимание, таким образом, в целях зашиты переносится от нарциссических проблем индивидуальной личности на группу как личность. Другими словами, коллектив в защитных целях персонифицируется.

Проблему, с которой сталкивается личность в коллективе, можно рассматривать и другим образом — в терминах идеала личностного Эго. Предполагается, что это фрейдистское построение развивается в ранних взаимоотношениях каждой личности с родителями. Это внутренняя модель, которой Эго стремится соответствовать. Но модель может быть заменена при интенсивном взаимодействии с коллективом неким фиктивным групповым Эго или идеалом группового Эго. То есть личность может проецировать определенные желаемые качества Эго на какой-либо аспект группы [41].

У личности в коллективе всегда возникают проблемы с границами: где заканчивается личностное «я» и начинается коллектив? Эго опять старая преэдипальная проблема. Наиболее регрессивное решение — избежать границы во обще, фантазировать о растворении или слиянии с коллективным «другим». Психоаналитик Жанин Шассегюэ-Смиргюэль (под влиянием Анзьё) говорит: «Эго так, как будто структура группы представляла из себя галлюцинаторную реализацию желания детей обладать своей матерью очень регрессивным способом — путем слияния с ней».

Если группа ощущается безусловной, всевластной, идеальной, то тогда, говорит Шассегюэ-Смиргюэль, она «сама по себе является всемогущей матерью» [42]. Если группа смягчает нарциссические раны личностей, находящихся внутри нее, она выполняет роль идеальной «материнской груди» (процитируем обсуждение Отто Кернбергом трудов Анзьё [43]).

Все эти проблемы: соединение в одно целое себя во взаимоотношениях с «другим», самоопределение или выстраивание границы в отношениях с «другим», идеализация материнского «другого» — являются также первостепенно важными для мазохизма, как мы видели ранее, в пятой главе. Однако по некоторым причинам Анзьё, Шассегюэ-Смиргюэль и их предшественники, придерживающиеся взглядов Клейн, очень мало внимания уделяют мазохизму при обсуждении психологических проблем личности в коллективе. Возможно, это опять же свидетельствует о культурных различиях между западноевропейским и русским отношением к коллективу. Нет оснований априори считать, что, например, искушенные в психотерапии испытуемые в больших группах Анзьё будут реагировать так же, как простые русские в подобных ситуациях Но проблемы, с которыми мы имеем дело — в особенности идентичность «я» при соприкосновении с коллективом, — являются по своей глубинной сути одними и теми же в любой культуре. Французы, испытуемые Анзьё, по-видимому, более индивидуалистичны и устойчивы к принуждению в тех ситуациях, где русские, вероятнее всего, вели бы себя мазохистски.

Подчинение «воле» общины в царской России

Типичный русский крестьянин в дореволюционной России находился под давлением не только дворян-землевладельцев и семейного патриарха («большака»), но имел также обязательства перед коллективом собратьев-крестьян, известным под названием «община» или более часто употребляемым крестьянами словом «мир». Механизм администрирования обычно осуществлялся им через собрание всех мужчин («сельский сход»). Община играла огромную роль в эмоциональной жизни крестьянина. Конечно, это была также важная политическая и экономическая структура, но здесь меня интересует другое — как крестьянин ощущал себя в общине. Я считаю возможным поднимать эту проблему без углубления в сложные экономические вопросы, и, в частности, не вдаваясь в активно дискутируемые проблемы о том, какова древность общины или насколько русской по происхождению ее можно считать [44].

Представляется, что после освобождения крестьян в 1861 г. община осуществляла даже более жесткий, чем прежде, контроль над жизнью крестьянина. Свободный крестьянин в большинстве случаев не мог владеть пахотной землей, а периодически получал от общины надел. Более того, община наделяла землей не самого крестьянина, а большую крестьянскую семью на основании количества «тягал» на одно хозяйство. Обычно «тягло» — это супружеская пара в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет (землей могли наделять и по другим принципам — по количеству взрослых мужчин в семье или по количеству ртов). Эта экономическая несправедливость по отношению к отдельному крестьянину не могла не приводить к определенным психологическим последствиям.

Хотя крестьянин работал на земле, в большинстве случаев он не мог продать землю или передать ее по наследству. У него, по