Номер люкс: тайны включены в стоимость - Лариса Лазарова

падает. В девице с обнаженными плечами я узнаю нашу девственную Зойку. Вот это да! Смотрю на Марью. О, школа старого бойца. Не дрогнув ни одной черточкой учтивого лица, она выдает ключи, выписывает пропуск в бассейн и сауну, оповещает о наличии свободных мест в точках общепита. Зойка смотрит на Билла с такой страстью, что мне становится обидно за державу. Чем наши-то не красавцы? Миша, например.

Мрачнею. Ночная смена только началась, а как разобраться с ретивыми поклонниками, по-своему распланировавшими мое рабочее и свободное время? В полупустой холл входит семья: родители и дочери-подростки. Девочки – близнецы. Одинаковые светлые волосы до плеч, высокие лбы, большие карие глаза. Картинки. Женщина выглядит их старшей сестрой. Морщин почти не видно, но усталость прожитых лет из глаз не убрать. Мужчина подходит ко мне, отмечает бронь. У них заказаны люксы и маленький банкетный зал. На сегодня это самый дорогой заказ. Ничего себе!

Мужчина берет ключи, пропуска, и они уходят. Через пару минут он спускается и спрашивает, где можно купить цветы. Звоню. Заказываю. Прошу подождать.

Маленькой скаковой лошадью забегает Квася. Она проносится в комнату отдыха, здороваясь направо и налево. Бумаги на наших столах взлетают от порыва ветра. Марья Петровна ворчит.

В комнате Квася уже уселась на диван, закинула ногу на ногу, сверкнув бельем, и задымила. Сколько курит эта женщина! Нормальный мужик уже давно скопытился бы. Квася родом с Дальнего Востока. Отец у нее долго там что-то возглавлял, потом добровольно сослался в Сибирь. Кожа у нее бледно-желтая, глаза черные и раскосые. Стрижка под мальчика. По утрам стоит посмотреть, как, дабы не утратить привлекательности, она рисует свои очи на ощупь. Это называется сделать ласточку.

– Ну и что у тебя сегодня за приступы амнезии? – требовательно спрашивает она и даже подается вперед. – Кого ты, не зная, как, окрутила?

В отличии от меня, Квася запоминает всех и вся с первого раза. Это я могу вежливо кивать и добротно выслушивать человека, не в состоянии сказать, откуда я его знаю. За смену столько лиц проходит перед глазами. А за четыре года?!

Для начала всесторонне обсуждаем Михаила. Квася морщит лобик.

– Помню, помню! Северянин. Здесь в частых и продолжительных командировках. Одно время дружил с «Никогда так не было». Богатый, зараза. Но не зацепишь. Не тот.

Мрачно рассказываю сцену обеда. У Кваси загораются глазенки.

– Да ты что?! Неужели его так пробрало? Ты посмотри, а? Вперед и только вперед! Не догонишь – хоть согреешься. Не вздумай упустить, а то сама подберу.

– Будешь второй, – хамлю я. – Первой застолбила в случае отсева Марья Петровна.

– Марья мне не конкурент, – отмахивается Квася. – Билла с Зойкой видела? Каково, а?

– Начальство узнает – конец связи, – констатирую я.

Сказано было раз и навсегда: по номерам с отдыхающими не шляться, и все. Самое большее, что можно себе позволить, – скромный дневной обед. И то, упаси Бог, увидит Сан Саныч – визгу будет дня на три. А если в баре в шумную компанию присели – пишите письма.

– Телефон твой новенькая дала, – утвердительно кивает Квася. – Кому еще надо? Так ведь и какому-нибудь вражьему сыну тайну откроет. Надо ее воспитывать.

– Надо, – соглашаюсь я. – Слушай, а ты капитана полиции не помнишь? Дохлый такой, с челкой?

Квася подпрыгивает, отчего столбик пепла падает ей на свитер.

– Ну тебя, Томка! Только полиции нам не хватало. А его-то ты где взяла?

– Не виноватая я. Он сам пришел, – цитирую без энтузиазма. – Чико ищут.

– И очень хорошо. Может, найдут, упрячут подальше и на подольше.

Квася мрачнеет. Да, данная фигура ни у кого радостных воспоминаний не вызывает.

– Что Квас поделывает?

– А что ему делать? Пьет.

Будучи удачливым предпринимателем, единственным сыном обеспеченных и влиятельных родителей со связями, Квасин муж имел один русский недостаток: он пил. Все и везде. Всегда. Деньги в семье водились, и Квася могла кататься как сыр в масле, даже не глядя в сторону комплекса. Но она с завидным постоянством ходила на работу и даже не думала о судьбе домохозяйки. Дочь их – ровесница моей Катьки – почти полностью принадлежала бабушкам и дедушкам с двух сторон.

Квася думает. Лоб наморщен, глаза косят, дым трубой. Настоящая азиатская Бакши Но ее неуемная энергия буквально опрокидывает мужчин от шести до шестидесяти. Я не знаю пока ни одного представителя мужского племени, который бы остался равнодушен к этому объединению стихий. Если еще добавить, что она на выклянченные у мужа деньги совсем недавно приобрела алый Опель Кабриолет и гоняет сама, можно себе представить, жутко спотыкаясь на наших ленивых полицейских и страшно ругаясь на дорожные колдобины.

– Ты на машине?

Задумчивая Квася кивает. Потом поднимает на меня свои хитрющие азиатские глаза.

– Извини, подруга, но из полицейской практики помню только одно. Вспоминай. Ты устроилась на работу. Новогодняя смена. Ну?

Комплекс тогда был совсем новеньким. Мне по жребию выпала смена в самый Новый год. Народу было тьма. Праздновали даже в бассейне. В двенадцать все во фраках и вечерних туалетах выстроились перед часами в ресторане.

Мне в помощь выделили наряд молоденьких курсантов. Капитана среди них не помню. С преступностью по тем временам было круто, поэтому ждали инцидентов. Но все прошло более-менее гладко. Кроме одного: в мой бокал шампанского какой-то гад вылил водки. В общем, как смену сдала, до сих пор поражаюсь.

– Не было капитанов, – вздыхаю я.

– Тамара! – зовет Марь Петровна.

Выхожу на рабочее место. У стойки Васька. Живи он где-нибудь в другом мире, может, и было бы ему счастье. Громадный атлет, правильные черты лица. Ожившая античная статуя. Совсем не глуп. Первое мое впечатление – в таком большом теле должно быть большое доброе сердце. И прошло немало времени, пока я рассмотрела ту же черную пугающую пустоту в прищуренных усталых глазах. Совсем как у Чико. Увидела, что он не может находиться в помещении с закрытыми дверьми. Обратила внимание, как легко, без затруднений, одним движением пальцев открывает железные крышки пивных бутылок. Медленно, наслаждаясь каждым глотком, пьет водку. Мне потом всегда было больно смотреть на него. Такой человечище, не найдя себе лучшего применения, неотвратимо двигался в никуда.

Улыбается одними губами. Перегибается через стойку и ставит передо мной бутылку шампанского.

– Выпейте, девчонки. У нас сегодня праздник.

– Что ты! – Марья всплескивает