Цена (не) её отражения - Тория Кардело

— Правда? — Аля почувствовала, как сердце стучит где-то в горле. — А мне казалось, что кто-то там сидел до того, как я… попала в больницу.

Настя покачала головой.

— Нет, там никого не было, — она внимательно посмотрела на Алю. — Ты в порядке? Может, всё-таки стоило ещё побыть дома?

— Нет-нет, всё хорошо, — Аля постаралась улыбнуться. — Наверное, немного забылась в больнице. Все эти травмы, лекарства…

— Понимаю, — Настя сочувственно сжала её плечо. — Не торопись, восстанавливайся. Если нужна будет помощь с конспектами или домашкой — обращайся.

— Спасибо, — Аля кивнула, чувствуя благодарность, но не находя в себе сил продолжать разговор.

Она смотрела на пустую парту, ощущая, как пустота внутри неё растёт, сливаясь с этим пустым пространством. Там кто-то был. Кто-то, кого она забыла. Кто-то, кто имел значение.

Но кто?

Память играет злые шутки после комы. Но почему тогда это чувство — такое явное, такое настойчивое? Словно фантомная боль по ампутированной части души.

* * *

В тот день Аля шла домой под мелким, колючим ноябрьским снегом. Он таял на ресницах, холодил щёки. Город казался серым, притихшим под белым покрывалом. И тоска, дремавшая внутри, вдруг поднялась с новой силой. Не прежняя, мутная, связанная с отражением в зеркале или одиночеством. Эта была другой — светлой, прозрачной, почти возвышенной. Тоска по чему-то неуловимо прекрасному и утраченному, от которой болело сердце. По полю, залитому солнцем? По полёту сквозь туман? Или по кому-то, кто должен был сидеть за пустой партой? Она не знала. И эта неизвестность была самой мучительной и одновременно самой красивой частью странной меланхолии. Как тихая музыка, звучащая только для неё.

Она проходила мимо детской площадки, где мамы катали детей на санках, мимо старушек на лавочке, укутанных в пуховые платки, мимо целующейся пары у подъезда — и каждая сцена отзывалась в сердце поэтичной грустью. Мир вокруг казался странно красивым в своей обыденности, в своём несовершенстве.

Снежинки падали беззвучно, словно время замедлилось. Аля подставила ладонь, наблюдая, как на ней тают ледяные кристаллы, превращаясь в капли воды. Эфемерные, прекрасные в своей недолговечности. Как и жизнь. Как и память.

«Светлая меланхолия — эта дрожь бытия, когда хочется плакать и улыбаться одновременно. И только в такие моменты, когда можно по-настоящему быть собой, рождается ощущение чуда».

* * *

Дома она первым делом прошла в ванную. Горячая вода постепенно возвращала онемевшим от холода пальцам чувствительность. Она умылась, стерев с лица следы мороза и усталости, и подняла глаза на своё отражение.

Увидела себя — рыжеволосую девушку с широким носом, тяжёлыми веками и полными щеками. С россыпью веснушек на бледной коже и трещинкой на нижней губе. И впервые в жизни не отвернулась от зеркала с отвращением. Улыбнулась своему отражению — искренне, тепло, с любовью.

— Ты у меня самая лучшая, самая любимая, самая красивая девочка, — прошептала она, вспоминая слова бабушки.

И на этот раз поверила им.

Аля отвернулась, и её взгляд зацепился за необычный отблеск на сушащемся белье. Она подошла, проводя рукой по засохшим футболкам, и наткнулась на золотистый шёлковый шарф с надписью «Тянись к звездам даже во снах» на английском языке. Он был тонким, будто сотканным из лучей закатного солнца, но его красота казалась болезненно неуместной среди повседневных вещей.

Аля медленно сняла шарф с перекладины. Он пах странно — в шелк вцепился запах дешёвого хозяйственного мыла и чего-то едкого, медицинского. Этот резкий, тревожный аромат тут же пробудил в теле дрожь. Возникло ощущение, будто вся суть её личности на миг скользнула в тень. Она провела кончиками пальцев по шелку, предаваясь болезненной тоске: шарф казался страшно знакомым, но связать его с чем-то из памяти она не могла.

— Интересно, откуда он у меня? — вслух спросила Аля, но комната ответила тишиной.

И тут же, как вспышка, её посетило желание рисовать. Неожиданное, сильное, непреодолимое. Словно внутри разлилось что-то тёплое, золотистое, как этот шарф, и требовало выхода. Это было не просто желание, а почти физическая необходимость — будто кто-то невидимый крутанул веретено внутри груди, задав новый ритм, который вёл её к мольберту.

Аля бережно сложила шарф и понесла его с собой в комнату, осознавая, что лишь прикосновение к краскам, к холсту сможет на время заполнить зияющую дыру в душе.

* * *

Вечер опустился на город рано, как это всегда бывает в ноябре. За окном кружился снег, ветер иногда бросал его пригоршнями в стекло, создавая странную, призрачную музыку. Аля нашла в ящике стола три толстые белые свечи и зажгла их. Тёплый свет создал в комнате уютный полумрак, в котором тени выплясывали свой загадочный танец.

Мольберт — старый, немного пыльный — стоял у окна. Она помнила, что не так давно рисовала на нём, но сама картина куда-то исчезла, выпала из памяти. Наверное, она создавала рисунок для кого-то на заказ или подарок кому-то.

Но теперь это не имело значения. Пальцы сами потянулись к карандашам, к краскам. Аля включила музыку — ноктюрны Шопена, которые раньше казались ей слишком печальными, слишком сложными. Первые ноты ноктюрна до-диез минор наполнили комнату тихой, пронзительной красотой. Она закрыла глаза, позволяя музыке течь сквозь неё рекой.

А потом начала рисовать.

Карандаш скользил по бумаге сам, словно рука помнила всё, что забыл разум. Аля не задумывалась, что рисует — просто позволила себе отпустить контроль, довериться интуиции, голосу внутри, который, казалось, знал гораздо больше, чем сознательная часть её.

И на бумаге начало рождаться море.

Не обычное море — загадочное, мистическое, озарённое серебристым сиянием полной луны. Волны, нарисованные лёгкими, прозрачными мазками, словно светились изнутри. Песок на берегу мерцал, усыпанный крошечными звёздами.

А потом появился он.

На самом краю берега — там, где волны лижут песок — стоял юноша. Стройный, высокий, с копной непослушных чёрных кудрей, горделиво развевающихся на ветру. Она не видела его лица — он стоял спиной к зрителю и глядел на море, — но почему-то знала, что у него голубые глаза. Голубые, как летнее небо, ясные и глубокие. И руки — она нарисовала их особенно тщательно — тонкие, с длинными пальцами пианиста, изящные и сильные одновременно.

Аля не знала, кто он. Никогда не встречала такого человека. И всё же… Образ казался до боли в сердце знакомым и близким. Словно он был частью её, потерянной и вновь обретённой.

Музыка Шопена лилась, наполняя комнату невыразимой нежностью и печалью. Аля рисовала, не замечая, как текут часы, как догорают