Отраженная реальность - Тери Нова

телу. Мужчина понимает это, уголок его рта ползет вверх, а дальше он просто наблюдает за тем, как мое ослабевающее тело подхватывают за обе руки и тянут вверх. Ноги болтаются, пока двое мужчин волоком тащат меня по гравийной дороге, и хотя камни должны впиваться в оголенную кожу, но их не чувствую.

Рот будто набили ватой, так что из попыток обозвать обидчиков получаются лишь бесполезные и бессвязные звуки. Веки смыкаются, и я с трудом пытаюсь держать глаза открытыми столько, сколько могу, понимая, что это лишь вопрос времени, когда окончательно потеряю связь с реальностью.

Раньше я никогда не боялась темноты, потому что с ее наступлением в небе вспыхивали звезды. Даже если небо было облачным, я все равно знала, что они там, сверкают в бесконечном пространстве. Темнота, поселяющаяся сейчас у меня внутри, пугает гораздо сильнее, она превращается в мрачный тяжелый туман, вызывающий оцепенение и желание спрятаться.

К сожалению или к счастью, я еще не знаю, что случится дальше, но свет, из которого состоит моя незапятнанная душа, в эту минуту потихонечку гаснет. Звезды больше не мерцают…

Глава 6. Розмари

Наши дни

Ветер шелестит еще не стриженной травой и поднимает в воздух одинокие листья, вырванные из кучи, собранной садовником. С кроны дерева, раскинувшейся над моей головой, к ним присоединяются другие, еще зеленые. Они уже медленно умирают, пока опускаются на землю. Неотрывно смотрю на доказательство неизбежности смерти для всего живого и не чувствую ни капли жалости. Я исчерпала ее до капли. Трудно сказать, испытываю ли я хоть что-нибудь, кроме всепоглощающего желания опуститься на траву и заснуть навечно, пока опавшие листья не покроют меня с головой, превратив в воспоминание.

Они смотрят, мне не обязательно оборачиваться, чтобы чувствовать взгляды, их беспокойство разбивается о порывы холодного ветра, обжигающего кожу моего лица, но и это меня совсем не трогает. Я застряла посреди бесплодной пустоши, не имея представления, как выкарабкаться и снова почувствовать вкус к жизни.

Когда я впервые очнулась в больнице, мое сознание спутало реальность со сном, знакомые голоса и мягкие слова проскальзывали в голову сквозь дурман снотворного, которым под завязку напичкали мое тело, и я пыталась ухватиться за них как могла. Папино лицо, искаженное агонией – первое, что я увидела перед тем, как его руки потянулись, чтобы обнять. Я вздрогнула от прикосновения, вжавшись в подушку и издав истошный вопль. Это был единственный звук, который тогда сорвался с моих губ, ведь с тех пор я не произнесла ни слова. Прошел целый месяц, я вернулась домой, где все казалось неизменным, за исключением того, что в моем обличье теперь существует совсем другой человек. Прежняя Розмари осталась заперта в очень темном месте, таком же бездонном и холодном, как черная дыра, пожирающая время и пространство.

Доктора, суетившиеся вокруг круглые сутки, разводили руками на многочисленные вопросы отца, им нечего было ответить в основном потому, что чаще всего он задавал одни и те же: «Почему она не говорит?» и «Помнит ли она случившееся?»

Мне нечего сказать. И я помню все. Хотела бы забыть, но не могу.

Зажмуриваю глаза, стараясь перенаправить мысли в другое место, я только учусь сопротивляться воспоминаниям, но иногда все равно ускользаю. Звук газонокосилки заставляет птиц вспорхнуть и покинуть свое пристанище прямо на крыше домика на дереве. Ветхое убежище, которым давным-давно никто не пользовался. Все эти вещи из детства больше не работают, магия не действует, а раны не заживают как по волшебству.

– Дорогая, может быть… – говорит Нина, стоя на границе пледа неподвижной статуей. Примерно раз в час кто-нибудь из домочадцев как бы невзначай совершает проверку, спрашивая, не нужна ли мне чашка горячего чая или не хочу ли я вернуться обратно в дом. Ответ – отрицательное качание головой на оба вопроса. Поэтому повторяю жест еще до того, как она заканчивает предложение. – Твой отец обеспокоен… И мы тоже, – еще одна попытка получить мою реакцию, но слова обрываются, как только поворачиваю голову в сторону женщины. Всего секунду она смотрит мне в глаза, а потом не лишенный любопытства взгляд опускается к губам. Конечно, она тут же отводит его в сторону, притворяясь, что не пялилась, но я все равно не сержусь, не каждый день увидишь такое уродство вблизи. – Пожалуйста, возвращайся к ужину, – последнее, что она бросает, разворачиваясь на пятках и уходя прочь.

Не желая расстраивать близких еще больше, я поднимаюсь, собираю свои вещи и плетусь в дом. Силуэт в окне кабинета тут же исчезает, как будто он не подглядывал достаточно долго, чтобы не остаться незамеченным. В детстве я делала так же, подкрадываясь к кабинету отца или восседая на вершине двойной лестницы, когда папа думал, что я давно сплю в своей кровати. Мне нравилось наблюдать, как он читает, развалившись на диване, или одиноко покачивается под классическую музыку в центре просторной гостиной. Теперь он, как и я, потерял ту часть себя, которая озаряла все вокруг радостью и счастьем.

До ужина еще около двух часов, и чтобы не возвращаться в свою комнату, я бесцельно брожу по дому, игнорируя третий этаж. Наконец оказываюсь на пороге кухни, Престон, муж Нины и наш повар, напевает, стоя у пышущей жаром плиты. Одной рукой он удерживает термометр с длинным щупом, проверяя температуру мясной вырезки, а второй при помощи кухонного полотенца отмахивается от воображаемой мухи.

– А я все ждал, когда же ты появишься, – не оборачиваясь произносит толстяк, чей голос скрипит, как плохо смазанная телега. Ему далеко за пятьдесят, но энергии больше, чем у десятка молодых служащих этого дома, а еще Престон обладает безграничным запасом терпения. Каждая моя попытка помочь с приготовлением еды неизменно превращалась в катастрофу, но, видя мое упорство, Престон все равно поощрял их все.

Пристраиваюсь рядом, наблюдая за работой, и откусываю большой кусок яблока, что захватила на стойке. Престон возвращает вырезку обратно в духовку и наконец оборачивается, перекидывая полотенце через плечо. Он складывает руки на груди, вздыхает.

– Если не собираешься помогать, нечего стоять здесь, как манекен, – одна кустистая бровь выгибается, почти исчезая под белой поварской шапочкой.

Вместо ответа осматриваюсь вокруг, имитируя вопрос. Если Престона и огорчает ответное молчание, он не подает виду, но самое потрясающее в общении с ним то, что он не смотрит на меня иначе, чем раньше. Все делают это: отец, Нина, врачи, наши охранники, но только не мой добрый и