Ищу няню. Интим не предлагать! - Tommy Glub

Между нами — сантиметры. Может, меньше. Воздух — густой, раскаленный. Им невозможно дышать…

Он наклоняется.

Ниже.

Еще ниже.

Его дыхание — на моих губах. Горячее. Рваное. Он тоже — рваное?

— Папа? Женя?

Голос Маши — из кухни.

Мы отскакиваем друг от друга. Одновременно. Как подростки, застигнутые родителями. Его руки исчезают с моей талии — и там, где они были, остается холод. Пустота. Фантомное ощущение пальцев.

— Иду! — кричу. Голос — слишком высокий. Чужой какой-то. — Уже иду, солнышко!

Протискиваюсь мимо него в дверь. Не смотрю. Не могу смотреть. Щеки горят — алым, стыдным. Сердце все еще колотится, отказываясь успокаиваться.

Иду по коридору. Ноги ватные. В руке — носки. Розовые. С котятами. Пальцы сжимают их так, что костяшки белеют.

Что это было?

Что, черт возьми, это было?

Вхожу в кухню. Маша сидит за столом — забралась на стул сама, болтает ногами в воздухе. Босыми. Все еще босыми.

— Вот, — говорю. Голос почти нормальный. Почти. — Давай наденем.

Опускаюсь на корточки. Надеваю носки на маленькие ступни — холодные, бледные. Маша хихикает, ей щекотно.

— Женя, а почему ты красная?

Замираю.

— Я... мне жарко. У плиты стояла.

— А-а-а.

Она принимает объяснение. Легко. По-детски. Тянется к блинам.

Шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Он входит в кухню — и я смотрю в стол. В тарелку. В чашку. Куда угодно — только не на него.

— Доброе утро, — его голос. Хриплый спросонья. Или не спросонья?

— Доброе, — отвечаю. Стол очень интересный. Очень.

— Папа! Женя сделала блинчики!

— Вижу.

Он садится. Напротив меня. Я чувствую его взгляд — на макушке, на щеках, на руках, которые никак не найдут себе места.

— Спасибо, — говорит. Тихо. — За завтрак.

— Не за что.

Молчание. Маша болтает — о блинчиках, о котиках на носках, о том, что ей уже лучше и можно ли сегодня мультики. Я отвечаю — автоматически, невпопад. Голос работает отдельно от головы.

А в голове — только одно.

Его руки на талии.

Его дыхание на губах.

И то, как он наклонился.

Ниже.

Еще ниже.

И что было бы — если бы Маша не позвала?

15 глава

Влад

Она отступает.

Шаг назад. Еще один. Доски пола скрипят под ее босыми ногами — тихо, жалобно. Розовые носки в руке — смятые, зажатые в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Смотрит на меня — глаза огромные, темные, испуганные. Как у оленя в свете фар. Как у человека, застигнутого врасплох чем-то, к чему не был готов.

Испуганные.

Из-за меня.

Что-то внутри сжимается. Больно. Остро.

— Я… Носки. Маша босиком.

Голос — сорванный, хриплый. Не ее голос. Она поднимает руку, показывает носки — розовые, нелепые, с дурацкими котятами. Как доказательство. Как оправдание.

Как будто нужно оправдываться.

Как будто это она сделала что-то не то.

Хочу сказать что-то. Остановить. Объяснить. Слова стоят в горле и не могут прорваться. Язык — как наждак.

Но она уже разворачивается. Уже бежит по коридору — быстро, почти спотыкаясь. Волосы разлетаются за спиной — каштановые пряди в полоске солнечного света из окна. Моя футболка — та, что я дал ей вчера — задирается на бедре. Мелькает полоска кожи. Светлая. Нежная.

Отвожу взгляд. Заставляю себя отвести.

Стою в дверном проеме. Смотрю ей вслед. Пальцы впиваются в косяк.

Руки все еще помнят. Изгиб талии под пальцами — тонкий, теплый, идеально ложащийся в ладони. Мне кажется, или она сейчас не такая, какой была в первый день? Ткань футболки — мягкая, нагретая ее телом. Ее тепло — сквозь хлопок — на моих пальцах. Как она замерла под моим прикосновением, причем вся. Как перестала дышать. Как подняла глаза — медленно, неуверенно, будто боясь того, что увидит. Как посмотрела…

Как произнесла мое имя.

Влад…

Не Владислав Андреевич. Не «вы». Просто — Влад. Тихо. Почти шепотом. На выдохе. Губы приоткрылись и я смотрел на них. На эти губы. На тень над верхней. На едва заметную трещинку на нижней. И думал...

О чем я думал?

О том, какие они на вкус?

Провожу ладонью по лицу. Грубо. Почти зло. Щетина царапает пальцы — острая, колкая. Не брился со вчера. Не спал нормально — четыре часа на стуле, шея до сих пор ноет тупой, нудной болью. Спина — как деревянная. В голове — туман.

Может, дело в этом. Усталость. Недосып. Помутнение рассудка.

Это объясняет.

Должно объяснять.

Но ни черта не объясняет.

Снизу — голоса. Ее голос — мягкий, теплый, обволакивающий. Машин — звонкий, капризный. Смех — ее смех — слышится приятно даже сюда.

Что-то внутри откликается. Тянется на этот звук. Как растение к свету.

Подхожу к лестнице. Не спускаюсь — просто стою наверху, в тени. Слушаю.

— Щекотно!

— Потерпи. Второй остался.

— А почему у тебя руки трясутся?

Пауза. Короткая. Бьющая под дых.

Я затаиваю дыхание. Сердце — громко, слишком громко в тишине.

— Замерзла. Холодно было.

Из-за меня.

Ее руки дрожали — из-за меня.

Опускаю голову. Упираюсь лбом в дверной косяк.

Что я делаю?

Что я, черт возьми, делаю?

Она — Машина няня. Ей двадцать шесть. Двадцать шесть лет — взрослая женщина, не девочка. Она работает на меня. На меня. С моей дочкой. Это — граница. Красная линия. Железобетонная стена.

Но все же стою здесь. В тени. Как вор. Слушаю ее голос. Ловлю каждую ноту. И думаю о том, как она смотрела на меня — снизу вверх, с этой смесью страха и чего-то еще. О том, как ее губы приоткрылись — влажные, теплые. О том, как я наклонился — ближе, еще ближе — чувствуя ее дыхание на своих губах, запах ее волос, тепло ее кожи — и если бы Маша не позвала…

Если бы Маша не позвала…

Что бы я сделал?

Знаю, что бы сделал.

Закрываю глаза. Крепко. До красных пятен под веками. В темноте — ее лицо. Близко. Слишком близко. Каждая деталь — выжжена на сетчатке. Веснушки на переносице — россыпь, созвездие, я никогда раньше не замечал. Ресницы — длинные, темные, отбрасывающие тени на скулы. Дрожат. Как крылья бабочки. Зрачки — расширенные, почти съевшие медовую радужку.

Она тоже. Она тоже чувствовала.

Или мне показалось?

Или я вижу то, что хочу видеть?

— Ешь блинчики. Остынут.

Ее голос. Снизу. Нормальный. Спокойный. Ровный. Как будто ничего не было. Как будто последние пять минут — только мой бред. Моя галлюцинация.

Открываю глаза. Отталкиваюсь