Танец с огнем - Весела Костадинова

И ощутил обжигающую, острую боль в щеке. Маленькая сучка не колебалась ни единой секунды, едва не вогнав острый осколок ему прямо в глаз.

Боль затопила голову. Боль и ярость.

Ненависть. Настолько безбрежная и густая, что он потерял над собой контроль. Полностью. Щека пылала огнем, кровь сочилась между пальцев. И без того уродливое лицо стало еще страшнее, еще гаже. А в ее глазах он читал откровенное отвращение. К нему.

Кое-как с помощью Ангелины остановив кровь, снова рванул к ней. Напрасно старая женщина попыталась перегородить ему дорогу — он ее даже не заметил.

Если эта тварь не хочет его — пусть достанется другим. Или пусть станет такой, как все самые дешевые проститутки, стоящие на трассе — тупой от наркотиков и безнадеги.

Вытащил когда-то выписанные ему препараты и заставил, жестоко заставил ее проглотить не одну — две таблетки.

Она поплыла сразу. Обмякла на дорожке в его руках, что-то простонав. Обратно к дому ее пришлось нести на себе. Он затащил ее обратно в подвал и бросил на кровать — пусть ее трясет. Пусть поймет, что она такое.

Ушел в кабинет, к себе, ощущая такую пустоту внутри, что хотелось крушить все на своем пути. Щека болела невыносимо — тварь загнала осколок глубже, чем ему казалось поначалу. Боль вкручивалась в виски, заставляя сжимать зубы сильнее.

Упав в кресло, он включил камеру.

Женщина в подвале лежала на полу. Голая и едва живая.

Яров отвернулся.

И поймал в отражении окна свое лицо.

Содрогнулся всем телом.

Что он такое? Во что он превратился за эти месяцы и годы? Кем он стал?

В стекле смотрел на него не человек.

Урод.

Изуродованный ожогами, шрамами, свежей кровавой бороздой через щеку, которая уже начала синеть по краям. Глаза — мутные, воспаленные, чужие. Рот — кривой, всегда готовый оскалиться. Кожа — серая, натянутая, как на барабане. Это было не лицо мужчины. Это было лицо монстра, который напрочь забыл, что значит быть человеком.

Амелия. Мягкая, золотистая, похожая на ангела девушка любила не этого ублюдка в стекле. Не этого урода она обнимала мягкими руками, не этому уроду подарила самую дорогую ценность в мире — маленькую копию себя.

Не эта тварь в стекле нежно, но крепко держала в руках пищащий сверток — Иришку. Не этот монстр подкидывал дочку в воздух и ловил ее, пока Амелия пекла блинчики на их светлой кухне. Тот, другой мужчина, умел любить. Тот, другой мужчина, никогда не позволил бы себе поднять руку на беззащитную женщину, кем бы она не была.

Он сидел и смотрел на этого выродка, не замечая, как дрожат руки. А перед глазами всплывало лицо жены — бледное, отчаянное. И возвращалась боль во всем теле: от вывернутых в безуспешной попытке вырваться рук, от хрипа из горла, от ударов по коленям и почкам, от отрезаемого мизинца.

Там внизу лежала еще одна женщина, с которой сделали тоже самое, что и с его женой.

Он сделал.

Сам став тем, кого ненавидел.

Соскочил с кресла и бросился вниз, не разбирая ступеней, ввалился в подвал, с ходу вышибая двери в камеру плечом — даже не заметив этого.

Дана лежала на полу в луже рвоты и крови из разрезанной руки, дрожала крупной дрожью.

На долю секунды потемнело в глазах. Что он сотворил?

Размышлять не стал, осторожно, не обращая внимания на запах, подхватил ее на руки и понес прочь, из этой камеры, от этого места.

Ангелина, встретившаяся на пути, только молча кивнула, понимая абсолютно все. Молча, как тень принесла в спальню Алексея аптечку, поставив на прикроватный стол.

Он положил Дану на кровать, оставив под присмотром Ангелины, а сам набрал в ванную немного горячей воды — чтобы вымыть, чтобы согреть и занес туда. Женщина почти не отреагировала на тепло — только сильнее застонала — ее живот сводили спазмы тошноты.

Он опустился на колени у бортика, одной рукой поддерживал ее голову, другой — медленно, осторожно — смывал с нее грязь, кровь, следы всего, что произошло.

Вода быстро окрасилась в розовый, потом в бурый, но он не останавливался — тер ее кожу мягкой губкой, мыл волосы, осторожно разжимал ее пальцы, чтобы промыть рану на ладони.

Дана не просыпалась, металась, ударяясь головой о бортики ванной. Она кричала — коротко, надрывно, срываясь на хрип, стонала так, что голос ломался где-то в горле, превращаясь в жалобный, детский всхлип; а потом вдруг начинала звать — тихо, надломлено, с такой тоской, с какой зовут только тех, кого уже нет, тех, кто ушел слишком далеко, чтобы услышать.

И звала она не Марата, предавшего ее. Она звала маму.

Плакала и звала единственного человека, который был ей близок.

Яров перенес ее на кровать, на хрустящие белоснежные простыни, пахнущие магнолией и розой — Амелия любила этот запах. Насухо вытер тело, осторожно обмотал полотенцем рыжие пряди, вспомнил, как когда-то не раз проделывал это. Обработал рану на ладони — промыл перекисью, которая шипела и пузырилась в открытой плоти, словно живая, потом наложил мазь с антибиотиком, холодную и скользкую, и стянул все чистым бинтом, затягивая ровно настолько, чтобы остановить кровь, но не пережать сосуды. Дана даже не вздрогнула — только дыхание ее стало чуть чаще, чуть прерывистее, когда марля коснулась развороченной кожи.

Укрыл теплым, мягким одеялом, укутывая, создавая кокон, в котором ей было бы тепло и хоть немного спокойнее.

Ангелина вышла из спальни тихо, он даже не заметил этого, глядя на женщину в своей постели.

И в упор не знал, что ему делать дальше.

Отпустить не мог, ненавидел всей душой. И так же всей душой хотел.

Он сам себя загнал в ловушку, выхода из которой просто не было.

11

2012 г.

Утром, к облегчению Даны, Анатолия в комнате не оказалось. Она плохо помнила как уснула вечером, после разговора и приступа ярости. Кое как полотенцем перемотала руку и долго еще смотрела на осколки вазы — нужно будет компенсировать хозяйке.

Она встала с кровати, чувствуя, как ее еще шатает от слабости, но оставаться в этом номере не было ни сил, ни желания. В нем чувствовалось присутствие Лоскутова, то есть Ярова. Обоих.

При мысли об этом снова заколотилось сердце, то ли в ярости, то ли в тоске.

Дана натянула джинсы, старую рубашку, которая висела на спинке стула — постиранная и выглаженная и вышла, плотно притворив за собой двери —