Следуя за любовью - Ханна Коуэн

Анна смотрит на меня блестящими от смеха глазами.

– Это было бы так мило с его стороны. Пожалуй, как-нибудь поймаю вас на слове.

– Здорово! – откликаюсь я сквозь зубы.

– Ты ведь недавно в городе? – спрашивает бабушка.

Кажется, она или не догадывается, как я раздосадован, или ей все равно. Зная бабушку, скорее предположу последнее. Уж она-то никогда ничего не упускает.

Сунув руки в карманы куртки, Анна кивает.

– Я живу тут всего пару недель.

– Как тебе у нас? И откуда ты?

– Давай не будем устраивать ей допрос посреди магазина, – перебиваю я.

– Я совсем не против, – отмахивается Анна.

Я вымученно улыбаюсь.

– Здорово!

– Хватит грубить, Броуди! – снова отчитывает меня бабушка.

Кажется, я не получал от нее столько взбучек с тех пор, как был подростком.

– Он еще ко мне проникнется, – без запинки отзывается Анна.

Бабушка угрожающе хмурится, глядя на меня.

– А если нет, скажи мне.

– Обязательно, – ухмыляется Анна.

Воспользовавшись паузой в разговоре, я беру бабушку за локоть.

– Ты закончила?

– Пожалуй. Если не поторопимся, через пару часов мне наверняка придется усмирять дюжину голодных мужиков. – Она ласково улыбается Анне, совершенно меня игнорируя. – Была очень рада познакомиться. Пожалуйста, не забудь о моем предложении и заезжай как-нибудь. Всегда приятно, если время от времени на ранчо появляется еще одна женщина.

От ее брошенных мимоходом слов грудь пронзает давно уснувшая боль, выбравшаяся из своего укрытия. Настроение портится еще больше, воспоминания, которые я загнал как можно глубже и запер, изо всех сил рвутся наружу. Я борюсь с ними, заталкивая обратно.

Анна снова смотрит на меня – я чувствую, как прожигает мое лицо ее взгляд, но сам разглядываю носки своих сапог. Я, наверное, не смогу связать двух слов, поэтому и не пытаюсь. Я разворачиваюсь и иду прочь, слыша стук собственного сердца, заглушающий голоса прощающихся женщин.

* * *

Прошла неделя, и мне куда лучше удавалось избегать Анну, чем бабушку. Поездка из магазина домой прошла в натянутой атмосфере, и, как бы я ни старался делать вид, что ее слова не пробудили слишком много мрачных воспоминаний, она это знала и, как всегда, хотела докопаться до того, что я чувствую. Одно твердое «нет» – и бабушка отстала.

С тех пор мы больше не поднимали эту тему и вряд ли вернемся к ней в ближайшее время.

Есть вещи, которые мужчины из семейства Стил не обсуждают. Ни друг с другом, ни с кем-то еще. Одна из них, раз и навсегда, – любые намеки на смерть моей матери.

Откашлявшись, я сосредотачиваюсь на лице врача, который начинает вытягивать у меня из носа эндоскоп. Анестезирующий аэрозоль, который он набрызгал мне в ноздрю, прежде чем засунуть проклятую трубку через нос мне в горло, сделал свое дело, но ощущения от давления все равно неприятные. Со дня моего последнего выступления мне уже второй раз проверяли связки таким способом, и оба раза все было так же. Хотелось бы мне, чтобы эта процедура больше не понадобилась.

– У тебя по-прежнему не наблюдается очагов поражения, Броуди. Я бы сказал, что процесс восстановления идет неплохо, – говорит он, отложив инструмент в сторону.

– А насколько «неплохо», доктор? – подает голос Калеб, сидящий рядом со мной.

Лучший во всей провинции специалист по голосовым связкам, на прием к которому мы ехали нынче с утра почти три часа, стаскивает перчатки и объясняет:

– Он на пути к выздоровлению. Не хочу называть точный срок, но я бы сказал, что еще пару недель покоя – и он может хотя бы попытаться снова запеть. В таком случае дальше последует речевая терапия.

– А до тех пор ему просто нужно делать все то же, что обычно?

Доктор Ти кивает, сидя на табурете на колесах и не отрывая взгляда от моего горла, будто в попытке заглянуть внутрь.

– Да. Никаких громких звуков или криков. Можешь вести нормальный образ жизни, стараясь все же поменьше говорить. Просто не перетруждай связки.

Калеб бросает на меня беглый взгляд.

– Значит, нельзя пускать Риту в Альберту, – говорит он. – Из-за нее и вернулась боль, – добавляет друг, обернувшись к доктору. – Какая-то чушь про то, что ей хочется посмотреть, как все идет, и пусть он попробует спеть.

Доктор Ти обеспокоенно округляет глаза.

– Ты пел? Когда это было? Тебе категорически нельзя этого делать, если хочешь вылечиться. Пение на любом этапе лечения, до полного выздоровления, может перечеркнуть все достигнутое, Броуди.

– Есть такое, от чего я не могу отказаться, – хриплю я, превозмогая возобновившуюся боль в горле.

Например, от выступления на свадьбе старого друга, на которой я обещал ему спеть и которая будет через две недели с небольшим.

Доктор с Калебом качают головами, излучая разочарование. Мне должно быть стыдно, но я скорее зол как черт. Рита знает, что мне не надо было напрягаться. Она работает на меня, а не на студию «Свифт Эдж». Требование проверить мои успехи исходило от Гаррисона Беккета, главы звукозаписывающей компании, которой я продал свою душу, но исполнить его меня заставила Рита, хоть и знала, что это не ее дело. Не нужно было поддерживать эту затею, но провалиться мне, если я на это решился не из-за чувства вины.

Когда я раньше срока уехал с гастролей Киллиана, из-за меня сорвалась куча договоренностей и люди потеряли кучу денег. Наверное, дав Рите и Гаррисону то, что они хотели, я пытался отдать свой долг. Это было глупо и безрассудно, но что сделано, то сделано.

Гаррисон ни за что не признает своей вины за то, какое жестокое давление он оказывал на меня перед туром, и за его последствия. За нанесенный моему голосу урон, на наше счастье, поправимый.

– Ну, если хочешь когда-нибудь вернуться на сцену, то придумаешь способ сказать «нет».

Тон доктора заставляет меня напрячься, но я киваю.

– Ладно.

Калеб похлопывает меня по спине.

– Я не дам ему свернуть с пути истинного, док. Наш мальчик в два счета выздоровеет и будет готов к работе.

– Отлично. Я велю, чтобы в регистратуре тебя записали на следующий прием через две недели. Если к тому времени все будет хорошо, обсудим, что делать дальше, – говорит доктор Ти и идет открыть дверь кабинета.

Я благодарю его перед уходом. Записывая меня на следующий прием, сотрудница регистратуры все время избегает смотреть мне в глаза, и мне удается скрыть беспокойство, пока мы не выходим на улицу.

Постукивая пальцами по бедру, я залезаю