Голые души - Любовь Андреевна Левшинова

– Тебе интересна суть?

– Да, конечно. Продолжайте, – благосклонно разрешила Дрейк.

Она делала это на автомате. Разбитая и потерянная, она все равно не позволяла вырваться из губ случайному «простите».

Потому что не извинялась.

– Спасибо, – спрятав ехидство под языком, произнес мужчина. Посмотрел на Татум прямо, обнял ладонями чашку кофе, начал рассказ: – Три года назад с моим младшим братом случилось несчастье. – Старицкий взглянул на Дрейк исподлобья, проверяя, внимательно ли та слушает. Пригляделся к малейшим изменениям в мимике. – Он потерял память.

Дрейк замерла.

И он это заметил.

Ее выдали только глаза – в них не было сочувствия. Только активный мыслительный процесс. Через несколько секунд наваждение исчезло, она понимающе кивнула в ожидании продолжения.

– Допустил это, по большому счету, я, – почти нехотя продолжил Старицкий, говорил он ровно, без былой боли. – Не доглядел, не предупредил, не предостерег. И, конечно, рассматривал набор таблеток как выход. – Он скупо усмехнулся, а у Тат мурашки по коже пробежали. Когда она сделала это с Люком, думала о том же. И если он – младший брат Старицкого, она точно напьется прямо в этой кофейне, даже если здесь не подают сорокаградусное.

– Но выхода, в принципе, не было. – Он пожал плечами. – Даже несмотря на то, что я для него умер. Ну, или только что появился в его жизни. Он меня не помнил после своих пяти лет и смотрел как на дальнего родственника… Что? – Мужчина остановил рассказ, замечая стекленеющий взгляд Татум.

Она себя не выдавала: так мог отреагировать кто угодно, услышав душещипательную историю. Но Дрейк определенно смотрела иначе.

– Я читала про это… – Она прочистила горло, закусила щеку изнутри от холодящей кожу неловкости. – Кажется… как его звали? Зовут? – Дрейк осеклась, чуть мотнула головой, дернула уголками губ в полуулыбке.

Старицкий никогда в своей жизни не был так сконцентрирован на чем-то, как сейчас на мимике Татум Дрейк. Он заметил мимолетно нахмуренные брови, отчаянный вопрос во взгляде, какую-то тяжесть над ней. Счет велся на секунды. И от ее реакции на имя будет зависеть все.

Дрейк сделала ставку. Старицкий тоже.

– Илья.

– Понятно. И что вы сделали?

В ее глазах проскользнуло облегчение. Андрей Игоревич улыбнулся.

Татум проиграла.

– Понял, что имею право скорбеть об утерянном, – с ленцой продолжил мужчина, откидываясь на спинку стула. Он прочел ее. – Несмотря на то что надо было поддерживать родителей, заново знакомить их с братом и знакомиться с ним самому, быть сильным, я имел право расстраиваться и злиться. – Он честно отвечал. Но говорил не от чистого сердца и точно не из хороших побуждений. – Я не запирал эмоции в себе, чтобы они не трансформировались в нечто чудовищное, а позволял себе скорбеть с холодным рассудком. Со временем стало легче. – Он кивнул. – Легче, светлее, роднее. Их было много – тех злых эмоций. Я злился на несправедливость мира, эмоции выходили долго, но я не запирал их в себе, а выделил часть сознания для выхода, в остальном продолжал жить дальше. Через какое-то время они иссякли.

Татум задумчиво кивнула в ответ. Родные Люка переживали то же самое, о чем говорил Старицкий. И вновь для Дрейк исцеление превратилось в самобичевание. Стало паршиво, но Тат тряхнула волосами, посмотрев на психолога прямо.

Она дала себе обещание, что оставит это в прошлом. Она сделала все, что было в ее силах, чтобы помочь Люку. Память она вернуть ему не может. Пора перебеситься и забыть, взяв с собой в будущее только выводы.

Тат коротко улыбнулась. Андрей Игоревич нахмурился, но быстро спрятал недоумение.

– Если тебя эта ситуация со льдом задела, значит так. Зашить быстро не получится. Пережуй это, почувствуй каждый оттенок вкуса и проглоти. Оно переварится. Помутит, и станет лучше.

Горячий чай и пунктир нового пути ее успокоили, Тат собрала себя в кучу и смирилась с тем, что она человек.

Андрей Игоревич был этому рад. Как психолог – определенно. Но кое в чем он соврал: пережить трагедию ему помогло не только переживание эмоций, но и то, что Старицкий понял: он не виноват.

А раз не виноват он, значит виноват тот, кто это с Люком сделал.

И Дрейк попалась – теперь он не сомневался, что она знает. Знает, что случилось три года назад, знает виновника их семейной трагедии.

И она обязательно расскажет ему. Если не сейчас, то скоро. Он же ее психолог.

Крис

Крис не сразу расслышал вопрос отца. Нахмурился, оторвал мутный взгляд от телефона.

– Чего?

Матвей Степанович хмыкнул, бросил пальто на вешалку, прошел в гостиную.

– Что случилось, спрашиваю. – Он добродушно улыбнулся, глядя на потерянного сына за столом.

Сегодня был один из тех редких дней, когда домой Вертинский-старший вернулся в сумерках, а не глубокой ночью.

– А, все нормально, – отмахнулся Крис, снова уткнувшись в телефон невидящим взглядом.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами отец, решив не докапываться.

Мальчик уже взрослый. Захочет – расскажет. К тому же реверсивная психология всегда работала на ура…

Матвей Степанович выдержал паузу, прошел на кухню, начал заваривать кофе. Он видел краем глаза, как Крис борется сам с собой, не зная, рассказывать отцу о проблемах или нет.

– Просто… – Крис запнулся и глубоко вздохнул. Вертинский-старший развернулся к сыну, оперся на столешницу, смиренно ждал продолжения. Крис это ценил. – Мы с Татум поссорились…

Матвей Степанович хмыкнул. В сознании на секунду проскользнуло беззлобное ехидство: каждый, пока не встретит человека, из-за отношений с которым будет переживать, того, кто станет ему дорог, говорит, что выше «этого». Выше чего, настоящих чувств? Ощущения, что хочешь становиться лучше с каждым днем, о ком-то заботиться?

Смысл в одноразовых связях есть до определенного момента. И Матвей Степанович был рад, что сын не застрял в переходном возрасте и вечеринках, рад, что тот переживает даже не из-за бизнеса.

Ведь важнее всех сделок, тусовок и предрассудков – люди. И Вертинский-старший радовался, что Крис это осознал.

– И кто виноват?

– Да никто! – Парень раздраженно фыркнул, но тут же сник. – Или оба… – Он чертыхнулся себе под нос, тяжело вздохнул. – Я предложил ей… – Крис осекся: отец не должен знать, иначе все полетит к четям. – В смысле… неважно. – Он махнул рукой, опустил голову.

Да что же это такое…

– Ты предложил ей отношения, а она отказалась?

Матвей Степанович выгнул бровь, вопросительно посмотрев на сына, не меняя позы. Будто задал обычный вопрос…

– Что? Нет! – встрепенулся Крис, пойманный с поличным. Постарался сделать серьезное лицо. – Мы же пара…

– Крис, мальчик мой. – Матвей Степанович тихо рассмеялся, снимая турку с плиты. – Я тобой был, а ты мной еще будешь. – Он улыбнулся тепло, без язвительности и сел напротив сына с чашкой в руках. – Думаешь, я не раскусил вашу игру с первой секунды? Я знаю, что вы не встречались.

– Стоп, ты серьезно?

Крис округлил глаза. Не может быть… С самого первого момента, как они пришли вдвоем на благотворительный вечер, отец все знал? С самого начала? Почему тогда позволил приехать Дрейк на уикенд и все это время подыгрывал, играя в незнайку?

Спина покрылась испариной от страха. Он не просто соврал – его еще и поймали. Это всегда отвратительнее, чем признаться самому.

Но отец смотрел на него с улыбкой, как в детстве, когда Крис разбивал