Любовь, что медленно становится тобой - Кристин Кайоль

Эта мысль первой пришла в мой смятенный мозг. Я, конечно, ничего не сказал и вел себя «как ни в чем не бывало», следуя традиции почитать старших. Мне и в голову не приходило даже словечком намекнуть на эту странную ситуацию, всех нас смутившую, которую по-прежнему трудно было истолковать. Я сделал знак приятелю идти домой, и он убежал, не задав ни одного вопроса, с явным облегчением. Из уважения к деду и дяде я решил не умничать и повел себя так, будто ничего не видел. И все же кладу с непривычной непринужденностью свой ранец на стол как можно ближе к их нервным рукам, избегая их взглядов, обращенных к двери. Что же они делают? Среди разложенных перед ними игральных карт лежит, немая и очевидная, вещественная улика – фотография, размером чуть больше стандартной из автомата, зубчатый край которой загнут и оторван. Должно быть, ее вынули из слишком маленького потертого бумажника. Не задумываясь о последствиях своего поступка, отмахнувшись от всяких правил послушания и пиетета к старшим, я налетел коршуном, закогтил фотографию и, отойдя от двух взрослых, отшатнувшихся как испуганные дети, принялся рассматривать ее.

Передо мной лицо человека, которого я узнаю по сосредоточенному взгляду и своеобразной линии роста волос: это младший брат моей бабушки, я встречаю его иногда по вечерам в туалете. В глухом и немощном старике, которому сегодня требуется двадцать минут, чтобы добраться до туалета из проулка, где он живет один, сохранилось что-то от этого статного мужчины в темном костюме, чьи глаза буквально пронзают фотографию. Неужели это он?

На снимке он, наклонившись вперед с гибкостью акробата, прижимает к щеке скрипку, стоя на маленькой сцене, за которой виднеется табличка: «Китайская консерватория». Я не знал, что он был музыкантом, но однажды, на чьем-то дне рождения, мать говорила о нем как о небожителе в лоне земной семьи, и я помню, что никак не мог понять тогда этого почти мистического благоговения. Я знал, что это мой двоюродный дед, и думал, что он всегда был таким – стариком, потрепанным жизнью, глухим как пень и закосневшим в бесконечной печали.

И вот я узнаю этот высокий лоб с намечающейся лысиной особой формы – со временем бо́льшая часть волос сохранится лишь на затылке и по бокам. На этой смятой фотокарточке я вижу и группу учеников-подростков, взирающих на него полными восхищения глазами. Это он, но и кто-то другой, кого я и представить бы себе не мог, не попадись мне этот снимок; он тоже, как и я, раздвоен, разорван, как лист бумаги. Мой двоюродный дед был артистом, интеллектуалом с тонкими руками и трепетным сердцем.

Шушу опустил глаза, выждал с некоторым уважением, возбудившим меня донельзя, и, когда я поднял взгляд, оторвавшись от фотографии, тихо сказал голосом без всякого выражения:

– В тысяча девятьсот шестьдесят девятом его замучила бригада юнцов с пылкими глазами и точным ударом. Некоторые из них есть на этом фото. Отряд ворвался в консерваторию с криками «Смерть правым, смерть артистам, смерть профессорам!». Кипящее масло в оба уха, сломанные руки… Его, полумертвого, нашел в одной из аудиторий коллега, которому удалось спрятаться. – И дядя добавил: – Меня не было в Пекине, когда это случилось.

Я понятия не имел об этой истории, никто никогда о ней не упоминал. Секрет так хорошо хранили, что он почти забылся, пока не всплыла эта фотография, бог весть откуда появившаяся и вынудившая нас взять ее в руки и посмотреть в лицо тем ужасным событиям.

Дядя увидел в моих глазах все бремя мольбы, которая оставалась неоднозначной: что еще я хочу услышать? Я сам не знаю. Мою душу, конечно, перевернула эта жуткая и унизительная сцена, но в мои тогдашние чувства вкралось и что-то более радостное: сознание, что можно быть иным. «Мой двоюродный дед был музыкантом, он играл Моцарта». Это жизненно важная информация, делающая деда особенным существом, тесно связанным с западной музыкой и небесной гармонией. «Мой дед был музыкантом» – а я? Кем стану я, такой непохожий на своих товарищей?

Шушу нарушил молчание, заключившее нас в странный круг. Он думает, что меня интересуют подробности этой трагедии, и описывает в нескольких скупых фразах, похожих на отчет судмедэксперта, мученичество этого музыканта, который, зная, что очень любим студентами, не оставил свою профессию преподавателя по классу скрипки и работал до тех пор, пока однажды, в конце урока, один из его любимых учеников, возможно самый талантливый, не вышел из класса и не вернулся через полчаса с группой юных хунвейбинов, которым было от пятнадцати до семнадцати лет. Они спросили моего деда, почему он продолжает преподавать западную музыку, когда комитет это запретил, и он ответил одной фразой: «Потому что это мое ремесло, которым я занимаюсь двадцать лет». Они поставили его на колени перед всем классом и потребовали, чтобы каждый из присутствующих учеников подошел и дал ему пощечину. От этой первой коллективной экзекуции, имевшей целью вовлечь студентов в долгое, методичное унижение своего преподавателя, мой дед почти лишился сознания, и тут за дело взялись шеф-повара с кипящим маслом для каждой барабанной перепонки. Он был единственным музыкантом в семье, нашим учителем по всем вопросам ритуалов и местной гордостью среди соседей-крестьян.

Я не хочу больше ничего знать.

Шушу берет снимок у меня из рук и прячет во внутренний карман пиджака, он не хочет затягивать этот момент и говорит механическим голосом:

– Тебе не понять, это дело прошлое.

И тут до меня доходит, почему в нашем доме так мало семейных фотографий.

Я связывал эту фотографическую пустыню с моим несчастьем, но эта история открыла мне другие причины, более далекие и не касающиеся меня напрямую.

Узнав об этой драме, я испытал облегчение. Она дала мне почувствовать причастность к злому року, который преследует нашу семью на протяжении нескольких поколений. Надругательство над моим двоюродным дедом – все равно что кипяток на моем лице или оскалившаяся собака, лишившая маленькую девочку, мою будущую бабушку, слуха и дара речи. Быль, которую постарались забыть, и вспоминать о ней ни к чему. Ни сегодня, ни сразу после трагедии. С этим надо жить, просто жить, не смотрясь в зеркало, ведь любая встреча с самим собой чревата устрашающими гримасами, не говоря уже о братоубийственных конфликтах. Об этом не надо говорить – ни сейчас, ни в будущем, никогда, ни в семье, ни во всей стране. Тем более что дядя, которому в 1968 году было двадцать лет, воспринимает эти вещи иначе: в крутом перевороте традиционных ценностей он почерпнул жизненную силу, близкую к упоению.

Когда приходит мать, мы садимся за стол и, как сговорившись, молчим, желая во