Там, где крадут сердца - Андреа Имз

Теперь я наслаждаюсь жизнью — а он тревожится обо мне. Как мне не стыдно!

Времени у меня было немного, терять его не хотелось, и я наняла повозку, запряженную пони. Возница высадил меня раньше, чем нужно. Подъехать к самому месту назначения я все же не решилась: не хотела, чтобы кто-нибудь знал, куда я направляюсь.

Я оказалась почти у городских стен. Передо мной выстроились сырые дома на берегу реки, которая воняла не хуже рыбного прилавка старины Дэва.

Боль в сердце давала о себе знать; утробу крутило так, словно я съела что-то не то. Я надеялась, что относительная близость к волшебнику не даст мне обессилеть раньше, чем я успею все узнать.

Я была далеко не дурой и понимала, что от таких проулков хорошего ждать не приходится. Но ноги уже отваливались, мне начинала докучать острая боль в груди — я ведь оказалась слишком далеко от волшебника, но должна что-то предпринять, если не хочу всю жизнь прожить в его Доме, стряпая для него и восторгаясь его красивыми скулами. Поэтому я отыскала нужную дверь и постучала.

Мне открыл рыночный писарь, Бэзил.

— Пришла, — сказал он, как будто сомневался.

Бэзил быстро оглядел улицу — сначала в один конец, потом в другой.

Я постаралась не закатить глаза. Если меня ждет заседание какого-нибудь тайного общества, посвященное слухам и досужим рассуждениям о волшебных делателях (я отказывалась даже мысленно именовать их с заглавной буквы), то я сейчас повернусь и уйду вверх по холму. Я не могу тратить время, у меня его и так в обрез.

Бэзил приоткрыл дверь, и стала видна комната — наверное, все происходило в таверне. Длинная низкая стойка, несколько столов в окружении деревянных табуреток. Со стены над баром взирал вездесущий портрет короля. Некоторые табуретки были составлены в круг. На стойке стояли чашки, кувшинчик вина и несколько тарелок с хлебом и сушеной рыбой.

Тайное общество, как я и опасалась. Я решилась испытать еще один приступ сердечной боли ради того, чтобы посплетничать в тесном кругу; какая же я дура.

Бэзил указал на свободный табурет, и я села, радуясь возможности дать ногам отдых. Остальные уставились на меня — настороженно, даже со страхом.

— Это… — начал было писарь, взмахом руки указывая на меня.

— Фосс. Фосс Бутчер, — сказала я.

— Фосс. Сегодня утром она подошла ко мне на рынке. Подошла прямо к моему столу, словно ее привело…

О боже. Еще один. Если он сейчас заведет речь о судьбе и предназначении, я встану и уйду.

— …она спросила меня про волшебных делателей и о том, зачем им…

— …сердца, — прошептал кто-то.

Все лица выражали страх. Передо мной была странная смесь людей, старых и молодых. На одной женщине наряд был богаче того, что сотворил мне Дом, но был здесь и молодой оборванец; одежда прочих свидетельствовала, что здесь собрались и бедные, и богатые, и те, кто между ними. Я насчитала девять человек.

— Нас больше, — сказал Бэзил, указывая на собравшихся. — Сегодня не все смогли прийти. Состояние… коему мы все подвержены… накладывает на нас некоторые… ограничения.

Вопросы вздувались у меня в голове, как пузыри на кипящем супе.

— Что значит «состояние, коему мы все подвержены»?

После моего вопроса пожилая нарядная дама закрыла лицо и зарыдала. Именно зарыдала, не заплакала. Плачут люди низкого происхождения, а рыдать надо громко, к тому же для рыданий потребны кружевной платочек и по-дамски деликатные всхлипывания.

— Ужасное горе, — сказал Бэзил. — И все же есть люди, которым куда хуже, чем нам.

— Вы, должно быть, пострадали от того же самого, — сказала богатая дама, поворачиваясь ко мне. (Я заметила, что она слегка поморщилась, благовоспитанно оглядев меня. Теперь она старалась смотреть мне на левое ухо.) — Иначе вы бы не пришли сюда.

— Горе? Пострадала?

Я огляделась. Я испытывала странный стыд из-за волшебника — странный, потому что я никак не была виновата в том, что связана с ним, что… люблю… его, но все во мне восставало против этого унизительного чувства. И мне совсем не хотелось обсуждать его с незнакомцами.

— Так, значит, вас всех… — Я не договорила.

— Зацепили, — сказал кто-то.

— Взяли, — сказал другой.

— Использовали, — сказал третий.

Я подалась вперед:

— И как это произошло? Что они сделали?

— Расскажи сначала свою историю, — заговорила другая женщина, которая явно была матерью. — Так положено.

Все покивали головами и одобрительно забормотали.

— Ладно.

Я набрала в грудь воздуха и стала рассказывать, после каких событий добралась сюда из родной деревни, — сокращенную версию; я умолчала о том, как грезила в пропитанной потом, сбитой постели, хотя они, конечно, и так все знали. Понимание, которое я читала в их взглядах, не особенно меня успокоило.

— И ты живешь в его доме? — спросил кто-то.

— Да. А куда еще мне деваться?

— Бедняжка, — сказала пожилая дама, и остальные сочувственно покачали головами, обмениваясь многозначительными взглядами. Но вправду ли в этих взглядах светилась зависть — или мне только почудилось?

— Значит, оно все-таки у тебя? — спросил Бэзил.

Все напряженно уставились на меня.

— Что у меня?

— Сердце, разумеется, — сказала пожилая дама. — Сколько у тебя не хватает?

— Не знаю, — призналась я. — Честно сказать, мне вообще не кажется, что там чего-то не хватает. Его скорее поймали. Как рыбу на крючок.

Собравшиеся откинулись назад и испустили вздох. Внезапно заговорил оборванный юнец:

— Вот бы у меня хоть что-то осталось! Хоть кусочек! Чтобы подобрать остатки меня, как подбирают коркой хлеба подливку!

— Ну-ну, Нэт.

Женщина, похожая на мать, вручила ему носовой платок. Без оборочек и кружавчиков, как у старой дамы, а настоящий хлопчатобумажный платок, достаточно большой даже для моего носа. Нэт громко высморкался.

— Спасибо, Эм. — Похоже, он собирался с духом, чтобы рассказать свою историю. — Я покупал фрукты, — начал он. — Остановилась карета, и меня позвала красивая дама. Она была как солнце.

Как солнце? Может, он говорит о Клариссе, о ее золотистой гриве?

— Что было дальше? — спросила я.

— Она велела мне сесть в карету, — продолжал Нэт, — а потом просто потянулась и вытащила мое сердце, как мы вытаскиваем горох из стручка. Завернула в платок и куда-то убрала. А хуже всего то, что я хотел отдать ей сердце. Я сказал ей, что меня ждет мать, а она ответила, что все дело не займет и минуты. Сказала, что обычно не разрешает детям забираться в свою красивую карету, но я особенный. Потом высадила меня, но я пошел следом. Шел-шел и добрался до города. Я бы за ней везде по пятам ходил.

— Ты в нее влюбился? — спросила я.

— Нет. — Нэт посмотрел на меня как на сумасшедшую. — Она была красивая, вот и все, и от нее приято пахло. Мама только выругала меня и надрала мне уши. — У Нэта задрожали губы, словно он собирался заплакать. — Но я бы все отдал, лишь бы снова оказаться рядом с ней.

— Ну-ну, — повторила женщина, похожая на мать. Эм. — Посиди, успокойся.

Мне это было в новинку. Я всегда полагала, что жертвы волшебников влюбляются в них, но, оказывается, волшебники могли зацепить своих жертв и более коварными способами.

— Расскажи про себя, Эм. — Нэт всхлипнул.

— У меня забрали только часть, — начала Эм.

Мне показалось, что эти истории собравшиеся пересказывали друг другу уже много раз. В них, несмотря на ужасное содержание, чувствовалась успокоительная размеренность.

— Только часть! — сказал мужчина средних лет, с круглым животиком. — Повезло!

— Фенн, — укоризненно заметил Бэзил, — мы все пострадали. И мы не меряемся страданиями. Пусть Эм договорит.

Мне показалось, что и эти слова звучат здесь часто.

— Вытащили легко и быстро, как мидию из раковины, — продолжила Эм. — Две красивые дамы, которым не хватало волшебной силы, чтобы их карета скорее доставила их домой. Они