Не смотри в мои глаза - Анара Саган

Майки спит. Марта шепчет:

— Всё нормально, только немного горячий. Прости, Ана, я не посмотрела в глазок, думала, это ты...

А я стою посреди прихожей, в руках — аптечный пакет, а внутри — только один вопрос: Как я могла потерять контроль так быстро?

Он забирает у меня пакет, здоровается коротко с Мартой и проходит мимо нас — кладёт пакет на стол, включает облачко. Ничего не говорит. Только создаёт ощущение, что всё снова под контролем.

Я делаю шаг и обнимаю Марту: она должна знать, что я ее не виню. Наоборот благодарна за все. Мы обе всхлипываем.

Квартира дышит тишиной. Майки спит, свернувшись калачиком в своей кроватке, укутанный с головой. У него щёки слегка розовые, лоб влажный от температуры, но дышит ровно, спокойно. Его ладошка торчит из-под одеяла — маленькая, горячая. Я касаюсь её кончиками пальцев. Мой мальчик.

Возвращаюсь на кухню и сажусь за кухонным столом перед тарелкой гречки и кусочком курицы, которую всучила мне Марта.

— Ешь, — строго сказала она. — Даже не вздумай отнекиваться.

— Не хочу. Я перекусила по пути.

— А я разве спрашивала?

Я ем. Медленно. Каждый кусок — будто против усилия, но еда оседает в животе, и от этого становится немного спокойнее.

Арсен стоит у окна, спиной ко мне. Смотрит в серое небо, будто что-то считает. Ни слова, ни вопроса. Просто ждёт. Как будто знает: сейчас я соберусь — и он поедет со мной.

Марта расставляет кружки в сушку, бросает на меня косой взгляд. Потом ещё один, чуть дольше. Я откусываю хлеб, будто не замечаю.

— Уточни-ка мне, — тихо говорит она, как будто между делом, — это вообще что сейчас было?

— Что — «что»?

— Ты знаешь, о чем я! Точнее — о ком! Король Севера собственной персоной в твоей квартире… — елейным голосом произносит последние слова и поигрывает бровями.

Я чуть не давлюсь.

— Марта, прекрати.

— Не-не, подожди. Он тебя, значит, из отеля не выпускает, в аптеку едет, чай с ромашкой покупает и всё это с лицом «я всегда так делаю». А ты — как брошенная кошка, только что из коробки. Это что ?

Я опускаю взгляд в кружку.

— Я сама не понимаю, — шепчу. — Сейчас не до этого. Надо в опеку.

Она внимательно смотрит, потом кивает.

— Ладно. Прости, я снова невовремя. Но я хочу знать всё. После.

Я устало улыбаюсь.

— После.

Марта обнимает меня и прижимается лбом к моему.

— Все будет хорошо, Ана.

В комнате я собираю документы, распихивая их по сумке с каким-то лихорадочным усердием. Соринка на пальто — убрала. Бумаги — проверила трижды. Удостоверение — есть. Справки — есть.

Когда выхожу из спальни, Арсен уже в куртке стоит у двери. Ничего не говорит. Просто берёт мою сумку, пока я несу ключи. Открывает дверь и пропускает меня вперёд, как будто иначе быть и не может. Как будто делал это неоднократно.

Мы не смотрим друг на друга. Но я чувствую — он рядом. И хотя пока я не понимаю, что именно происходит — это всё, что мне сейчас нужно.

POV Арсен

Марта перехватила меня у двери. Она стояла с руками в боки и смотрела с тем материнским прищуром, от которого подростки, наверное, бросаются мыть посуду, не дожидаясь просьбы. В этом взгляде было всё — недоверие, ирония, и какая-то неуместная, но упрямая забота.

— Не знаю, что между вами и чего ты хочешь, но если ты с ней играешь — прекращай, — сказала она без прелюдий.

Я удивился. Не словам — тону. Слишком прямой, слишком… личный. Посмотрел на нее растерянно, хотя уверен, она увидела безразличие и нежелание отвечать, как будто ни во что не ставлю ее угрозу. Но Марта оказалась не из робких, поэтому проигноривова мое молчание, продолжила:

— Просто запомни. Если сделаешь ей больно — я найду тебя. Я не позволю какому-то Королю Севера заморозить мою подругу и порезать острыми краями своего льда. Плевать, кто ты.

— Принято, — кивнул я.

Она смерила меня взглядом. Если ее и удивило мое поведение, она не подала виду, но мне показалось, что в глазах мелькнуло что-то почти тёплое. Но потом снова — холодный контроль.

— Ана — не из тех, кто быстро ломается, но у всех есть предел. Если хочешь быть рядом — будь готов принять все, вытащить ее из этого дерьма, а не подкидывать новое.

Я хотел ответить, но из комнаты вышла Ана, уже собранная. Взгляд у неё был сосредоточенный, даже жёсткий, но я заметил, как дрожат пальцы на застёжке сумки.

Марта развернулась и ушла, не сказав ни слова, а мы поехали.

В машине она молчала, сжимала документы так, что побелели костяшки. Линия челюсти — напряжённая. Ничего не говорила, но я знал — она прокручивает в голове каждый шаг. И винит себя.

В приёмной отдела опеки пахло бумажной пылью и пластиком. Девушка за стойкой, не поднимая глаз, протянула Ане бейдж и указала на дверь.

Я остался в коридоре. Пять минут. Десять. Двадцать.

Я ходил по узкому проходу, как зверь в клетке. Там, за стеклом, её разбирали по косточкам — я это знал. Проверяли, не мать ли она «на показ», не неблагонадёжная ли, не слишком ли юна. Как будто понятие ответственности зависит от возраста. Но у них своя реальность, в которой один факт того, что ребёнок остался с подругой, уже звучал в их бумажной логике как приговор. А болезнь — как печать вины.

Я вспомнил, как в девять лет сидел в похожем кабинете. Не в опеке, но в таком же холодном безразличии. Среди людей, для которых нет судеб, если работа. Сухая, безэмоциональная, шаблонная. И среди всей этой безжизненности пыталась держаться мама. Сжимала потрепанную сумку и глотала слёзы боли, стараясь не показывать свою боль. Тогда два человека напротив — без лиц, без глаз, без жалости — решили, что она не справляется с ребенком, у которого проблемы с эмоциями и социализацией.

Система не слушает. Система фиксирует. Система часто ошибается.

Я остановился, посмотрел на дверь. Вдохнул. Может, и правда у меня проблемы с эмоциями и социализацией?

Подумаю об этом на досуге, уже представляя, как Айдар выбьет из меня эту чушь. В университете у меня все было даже очень в порядке. Возвращаюсь в настоящее — сейчас надо что-то делать. Уже не просто быть