Заключенная любовь Братвы - Коул Джаггер

— О, много. У них марафон повторных запусков MASH.

Я смеюсь. Потом мы замолкаем. Мы оба понимаем, насколько это странно. Мы оба знаем, что это, по большому счету, против правил.

— Зачем ты дала мне телефон, доктор? — Он тихо рычит, обращаясь к запретному слону в комнате.

— Куинн, — шепчу я. — Зови меня просто...

— Мы не должны принимать это близко к сердцу.

Я прикусываю губу. — А почему нет?

— Ты знаешь, почему нет. Ты умная женщина.

— Я не понимаю, почему...

— Куинн, — рычит он.

Я медленно вдыхаю.

— Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Они не позволили мне вести за тобой видеосъемку, поэтому я импровизировала.

— Ты нарушила закон.

— Неужели из всех людей именно ты собираешься читать мне лекцию по этому поводу?

Он хихикает. — Один из нас — легендарный профессиональный преступник. Другой — очень умный, блестящий молодой хирург. Ты не должна ничем рисковать ради меня, Куинн.

— Это не для… — Я краснею. — Моя работа — убедиться, что с тобой все в порядке. Сильные мира сего препятствуют моей способности выполнять свою работу, вот и все.

— Банк не разрешал мне снимать миллионы долларов, поэтому я импровизировал, — ворчит он.

Я закатываю глаза. — Продолжай вести себя как придурок, и я спущусь туда и заберу телефон обратно.

— Это обещание?

Я густо краснею. Да, я официально флиртую с преступником. Я в полной заднице.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Моя свобода была бы неплохо.

— Я посмотрю, что можно сделать, — говорю я с улыбкой. Затем хмурюсь. — Ты террорист?

Он хихикает. — Нет.

— Джихадист?

— Меня выгнали из Русской православной церкви, когда мне было одиннадцать. Так что нет. Я не думаю, что религиозные священные войны — это мой конек.

Я ухмыляюсь. — Неонацист?

— Я русский.

— Да...

— Россия потеряла двадцать семь миллионов человек от рук нацистов во Второй мировой войне, и нас учат никогда не забывать об этом в школе, — говорит он с кривой усмешкой.

Я улыбаюсь. — Значит, это "нет".

Он тихо смеется. — Нет, Куинн. Я не являюсь ни тем, ни другим.

— Тогда почему ты...

— Понятия не имею, но... — рычит он себе под нос.

— Что?

— Ничего.

Минуту мы молчим. Мои веки отяжелели, когда я лежу поперек кровати.

— Это мило.

Я вздрагиваю, краснея. — Что?

— Это. Разговор. Я мало разговариваю с людьми. Я не знаю… как это называется. — Он усмехается: — Болтовня.

Я смеюсь. — Ну, у тебя это очень хорошо получается.

— Как в кино, да? — Он хихикает, немного переходя на русский.

— Совершенно верно. Прямо как в кино. — Я смеюсь. — Я буквально только что подумала о том же. Как в подростковой комедии.

Он хихикает. — Ты пишешь в своем дневнике о большом страшном мужчине, создающем тебе проблемы на работе?

Я фыркаю. — Совершенно верно. Ты разговариваешь со своими университетскими друзьями-футболистами о зануде-ученой, которая отшила тебя после игры?

Он смеется, и это заставляет меня улыбнуться.

— Мы как Красотки в розовом, прямо здесь.

Я громко смеюсь. — Ты видел "Красотку в розовом"?

— Я видел все фильмы Джона Хьюза.

Я хихикаю. — Это смешно. Значит, мы можем сыграть роль. Спортсмен-футболист, ботаник. Это мы.

— Я думаю, это та часть, где мы должны посмеяться над тем, какие мы противоположности.

— Я думаю, что да.

Он хихикает. — Возможно, так и есть.

— Нет, это та часть, где я спрашиваю, что ты наденешь на выпускной, на который мы собираемся вместе, на спор или что-то в этом роде.

Максим хихикает. — Я сейчас очень модный. На мне ярко-оранжевые плохо сидящие брюки.

Я вою от смеха. Флиртуя. С ним.

— Смокинг сверху?

— Сверху ничего нет, я тренировался.

Я сглатываю. У меня пересыхает во рту. Образ его выпуклых мышц, накачанных после тренировки, его блестящей от пота кожи, переливающихся татуировок… мое лицо горит.

— А ты? — Он тихо хмыкает. — Что на тебе надето, Куинн.

Я краснею еще сильнее. — На выпускной?

— Да.

— Ну, я не уверена, что у меня есть что-то подходящее к оранжевым плохо сидящим брюкам.

Он смеется.

— Как ты думаешь, что мне надеть?

— Ты мне нравишься в юбках.

Мое лицо горит. — О, теперь ты делаешь комплименты?

— Да, — рычит он.

Я сглатываю, покраснев. — Спасибо, — тихо говорю я. — Думаю, я надену ее.

— Это доставило бы мне удовольствие.

Я дрожу, когда мы оба снова замолкаем.

— Что на тебе сейчас надето?

Я тихо ахаю от его хриплого голоса. Тепло разливается между моих бедер. Я не должна отвечать на это. Мне следовало повесить трубку двадцать минут назад. К черту, мне вообще не следовало давать ему чертов телефон. И теперь мы в кроличьей норе.

— Белая майка и розовые пижамные шорты, — выпаливаю я, прежде чем теряю самообладание.

Я слышу тихий свист его дыхания. От этого у меня учащается пульс и сжимается все внутри. Я слышу его дыхание. И я тоже слышу свое.

— Что еще? — хрипло рычит Максим.

Я закрываю глаза, мое лицо горит.

— Больше ничего, — шепчу я.

Он стонет. Я трепещу.

Я, блядь, хочу его.

— Ничего?

Я качаю головой. Каждый дюйм моего тела покалывает от потребности. От щемящего желания. С запретной похотью, которая могла бы охватить меня пламенем.

— Нет, — бормочу я.

— А я думал, ты хорошая девочка, доктор, — рычит он.

— А почему ты думаешь, что это не так? — шепчу я в ответ. Режим флирта задействован по максимуму.

— Хорошие девочки носят трусики.

Мое сердце замирает. Мой пульс учащается, дыхание перехватывает в горле. Внутри меня поднимается жар.

— Ну, может быть, я не так хороша, как ты думаешь, — шепчу я.

— Может быть, мне стоит проверить, когда мы увидимся в следующий раз.

У меня отвисает челюсть. Мое лицо горит. Я тяжело дышу, все тело пульсирует.

— Ага.

Я съеживаюсь. Да? Блядь, серьезно? И это мой долбаный ответ на его совершенно потрясающую реплику? Я съеживаюсь, когда мы замолкаем.

Я сглатываю. — Да, — снова шепчу я. — Может, так и будет.

Он тихо стонет. Мы оба знаем, что перешли все границы.

— Нам следует повесить трубку, — рычит Максим.

Я киваю, ничего не говоря вслух. Прямо сейчас я не доверяю своему рту.

— Ты не должна говорить такие вещи такому человеку, как я, Куинн, — тихо говорит он.

— Почему нет?

Он стонет. — Ты знаешь, почему.

— Я не...

— Потому что это заставляет меня хотеть того, чего я не могу иметь в этом месте, — рычит он.

Я дрожу, проводя зубами по губам. Мои соски твердеют под майкой. Моя киска пульсирует от жара.

— Нравится?

Он рычит. — Куинн...

— Скажи...

— Тебя, — рычит он. — Это заставляет меня хотеть тебя.

Я закрываю