Щенок - Крис Ножи

и в его комнате, наконец, навести порядок, отмыть кожный жир с ручек, выкинуть обоссанный матрас, развалившуюся тумбочку, залить все хлоркой, засыпать «Пемо Люксом», мусор выскрести с углов. Андрей ведь даже курил в комнате, засранец, пока Даня ему не объяснил популярно, что это, во-первых, вонища, а во-вторых, опасно, загорится бычок в куче других, охватит огонь матрас — и труба квартире.

Даня садится на кровати, зябко ежится, поправляет одеяло на плечах, по икрам под волосами мурашки бегут. Можно, конечно, на кухне форточку запереть — пусть концентрация аромата дойдет до предела, пусть менты с порога поймут: тут таракан заживо гнил, пока не вздернулся. Но ведь нормальный человек, наверное, не станет напоказ — тут вот отчим подох, чуете? Он, наверное, откроет окна нараспашку, проветрит все. Только откуда Дане знать, что сделает нормальный человек? Сбросив одеяло, Даня по холодному полу шлепает к шкафу, натягивает джинсы, свитер, возвращается, достает теплые носки из-под батареи. Большой палец гладит истертые кнопки «Сименса». Меню. Звездочка. Ноль. Два. Ноль.

— Дежурная, слушаю.

Голос женский, скучающий. Чай там пьют, наверное, горячий, сладкий, с печеньем «К кофе».

— У меня отчим, — голос Дани дает петуха, срывается на испуганный шепот. Нормальный, наверное, так бы сделал? Играть так играть. — Повесился. Адрес…

Даня встает у окна, ковыряет замазку, похожую на пластилин. За стеклом — двор; качели в снегу, украшенная бумажными гирляндами елка, стоящая в сугробе уже месяца два и осыпавшая вокруг коричневыми иголками. Белая краска на раме облупилась, раскрылась раной, обнажая темное, влажное дерево. Бедность. Ничего. Даня уже получил права, он учится хорошо — можно подрабатывать в такси, например, на арендной машине, пока в университете — потом хорошая работа будет, точно будет, Дана вообще может не работать, зачем? Ни работать, ни готовить — если, конечно, сама не захочет, а так зачем? Чтобы она домой усталая возвращалась? Чтобы пакеты с картошкой из «Магнита» руки оттягивали, пока она на этаж поднимается? Ну уж нет, Дане силы для другого нужны — чтобы Даня все утро ей целовал плечо, шею, ключицы, пока входит в нее нежно и медленно. Вот она переедет к нему на днях, и это станет репетицией, Даня покажет, какой он заботливый, как сильно он любит, будут завтраки, обеды, ужины — уютный дом тоже будет, пусть бедно, но прибрано и идеально, стерильно чисто.

В комнате бабушки надо тоже проветрить, решает Даня, купить одеяло новое, подушку, постельное, кажется, есть, но оно старое очень, рассыпется. У бабули, кстати, даже мебель еще стоит — стенка чехословацкая с книжками, диван там крепкий, не новый конечно, но добротный, ковер не затертый, хороший еще, шторы. Мелкое, конечно, эти двое вытащили — посуду, вазы из уранового стекла, даже фарфоровых балерин и тех продали. Все, суки, вынесли — даже ложки мельхиоровые, которыми я в детстве кашу ел, пока бабка жива была. Потом уже, после смерти Анюты, Андрей вскрыл замок и вынес то, на что даже у Ани рука не поднялась, — медали: «Ветеран труда» бабушки и — самое обидное — дедову «За отвагу», такую, с танком и красной ленточкой. Еще какие-то продали, но тех Даня уже не помнит. Игрушки красивые советские тоже на рынок снесли, 50 рублей за коробку. Там, в пожелтевших гнездах из газет и ваты, лежали золотистые пузатые часики, стрелки которых замерли на без пяти двенадцать — время, когда пора загадать желание, но в этом доме оно не сбудется никогда; домик — тяжелый, с заснеженной крышей; корзины с цветами; шишки фиолетовые, розовые, зеленые, с напылением, похожим на сахар. Даня точно помнит, как года в четыре, когда папа с мамой привезли на елку к бабушке, он такую лизнул — думал, что сладко. А на следующий год папу убили.

У Дани в носу щиплет, но это от мороза, конечно. Надо бы кофе — крепкого, поможет проснуться — спал все-таки глубоко, но очень мало. Даня открывает на кухне форточку — не потому, что так бы сделал нормальный, а потому, что не терпит вони и грязи. Банка «Нескафе» почти пустая, Даня сыпет кофейную пыль в кружку прямо так, без ложки, ждет, пока вскипит чайник. Взгляд сам поднимается по стене к потолку. Там, наверху, Дана. Проснулась? Тоже пьет кофе? Думает о вчерашнем, заперлась на все замки, чтобы бывший не вошел? Хочется сорваться, успокоить, прижаться к коленочкам — губами, щекой, шептать что-нибудь успокаивающее, потом уткнуться лицом в живот, заскулить, рассказать, как труп отчима нашел, как страшно это, и она пожалеет, она погладит. Ох, он завтра же это сделает!

Обернув ручку чайника полотенцем, Даня заливает кипятком кофе, черная жижа крутится воронкой. Звонок в дверь заставляет замереть, Даня медленно поворачивает голову в сторону коридора. Менты? Труповозка? Так рано? Невозможно.

В глазке маячит коричневый пиджак на серую футболку. Точно. Ты же следователь. Так быстро примчался — спустился с этажа выше, а? Дозвонился, значит? Блять, теперь и горе отыгрывать не придется. Даня распахивает дверь — и Антон удивленно присвистывает.

— О как, — проходит мимо, задевая Даню плечом. Хозяйский такой, уверенный шаг. Дане что-то мерещится в лице его, но в полумраке не разглядеть, в голове шумит ярость. — А я все думал, где я тебя видеть мог. Лет пять, наверное, назад здесь были, а?

Идут по коридору, Даня семенит следом, голос старается сделать жалким, но он едва не рычит.

— А вы… У соседки моей были, да? Поэтому так быстро?

Мужчина не оборачивается, шагает прямиком к комнате Андрея — дорогу помнит.

— Был.

— А что делали?

Антон толкает дверь — без перчаток, кому вообще интересна смерть алкоголика? Сотни таких случаев по городу, какой тут криминал может быть? В лицо бьет спертым и тошнотворным, но Антон даже не морщится, смотрит на Даню, словно тот глупость какую сказал, желваки ходят.

— Кроссворды разгадывали.

В комнате полумрак. Андрей висит, лицо совсем оплыло, стало черным, треники пузырятся в коленях, дерьмо под ногами засохло. Антон глядит на висельника с минуту, достает красную пачку «Святого Георгия», делает из рук колодец и чиркает спичкой. Даня стоит в дверях, прижимая к груди кружку с остывающим кофе.

— То есть ты пришел, а этот че? — Антон кивает на труп, выдыхает дым, стряхивает пепел на пол. — Уже так висел?

— Да я же не заходил к нему, зачем, — бормочет Даня, глядя в пол, хочет сделать глоток, но одергивает себя: нормальные, наверное, в такой обстановке ни пить, ни есть не стали бы. Но он ненормальный, ему