Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева

лица на протянутый, слегка помятый платок. Он смотрел на него так, будто никогда прежде не видел подобного предмета. Затем его взгляд вернулся к её лицу, и в глубине этих янтарных бездн что-то дрогнуло. Нечто неуловимое, почти микроскопическая трещина в ледяной маске.

Он медленно поднял свою бледную, прекрасную руку, но не для того, чтобы взять платок. Он просто дотронулся кончиками пальцев до воздуха в нескольких сантиметрах от него, как будто проверяя, реален ли он. Или как будто прикасаясь к чему-то хрупкому и потенциально опасному.

— Людвиг, — наконец произнёс граф. Его бархатный голос приобрёл первую, едва уловимую вибрацию — лёгкое, ошеломлённое раздражение, смешанное с чем-то ещё, что Элис не смогла распознать. — Похоже, вы привели в дом не просто горничную. Вы привели… персонифицированную метель с неожиданными гуманитарными порывами. Она предлагает мне платок. За мои… триста лет в этой пыли, это первый случай.

Из глубокой тени за креслом, где Элис и не думала искать кого-либо, материализовалась худая фигура дворецкого.

— Как будет угодно, мастер, — произнёс Людвиг без тени удивления.

— Уведите… это атмосферное явление, — сказал граф, наконец отводя от неё взгляд и снова глядя в огонь, будто утомлённый зрелищем. — Дайте ей высохнуть в каком-нибудь уголке, где её… испарения не испортят переплёты. И накормите. Паёк новичка. Половину обычной порции. Посмотрим, — он сделал театральную паузу, и уголок его тонкого рта дрогнул на миллиметр, — переживёт ли она ночь в обществе собственной дерзости.

Людвиг кивнул, и его костлявая рука легла на локоть Элис, мягко, но неумолимо направляя её к выходу. Та, всё ещё с глупо протянутым впустую платком, позволила себя развернуть. Её мозг отказывался обрабатывать происходящее. Она не была уволена? Она получила… работу? Путёвку в один день испытательного срока?

Уже на пороге библиотеки, шагая за дворецким в полутьму коридора, она услышала позади тихий звук. Неясный, приглушённый. Похожий на сдавленный кашель. Или… на самый первый, самый робкий смешок, немедленно подавленный. Решив, что это, безусловно, был кашель — от пыли, — Элис сунула платок обратно в карман. Впереди её ждала комната, ужин и первая ночь в поместье Вальдграф. А позади, в библиотеке, граф Адриан фон Лер сидел, глядя на дверь, которую только что закрыли, и медленно, очень медленно закрывал и открывал ладонь, будто всё ещё чувствуя в воздухе призрачное присутствие того самого, нелепого, голубого по краю платка.

Глава 2

Проснулась Элис не от лучей солнца — их в комнату не пускали плотные бархатные портьеры цвета запекшейся крови, — а от ощущения, что её закопали в сырой, холодный камень. Она лежала на узкой, жёсткой кровати под горой одеял, которые пахли лавандой, но такой старой и пыльной, что цветочный аромат превратился в запах забвения. Комната, которую ей выделили, была больше похожа на монашескую келью или на камеру для особенно нерадивых привидений: голые каменные стены, комод из тёмного дерева с отбитой ножкой, крохотное зеркало в потускневшей раме и одинокий стул. И холод. Вечный, пронизывающий холод, который шёл не снаружи, а, казалось, исходил из самых стен.

Она села на кровати, и каждое движение отзывалось в мышцах ноющей болью — наследие вчерашнего марш-броска по ливню. Платье, снятое с вечера и повешенное на спинку стула, всё ещё было влажным на ощупь. Её собственная одежда — простая шерстяная юбка и блуза — лежала на комоде, аккуратно сложенная. Их кто-то принёс ночью. Эта мысль заставила её невольно поёжиться.

Внезапно раздался тихий, но отчётливый скрежет. В нижней части двери, там, где должен был быть порог, открылся узкий, длинный лоток. На нём стоял оловянный поднос: чашка с мутным чаем без молока, ломтик чёрствого хлеба и то, что с большой натяжкой можно было назвать маслом — жёлтый, заветренный кусочек. Это был её «паёк новичка. Половина порции».

Голод, острый и безжалостный, заставил её забыть о брезгливости. Она проглотила хлеб, выпила чай, который оказался просто тёплой горьковатой водой, и начала одеваться. Процесс напоминал сборы полярника: поверх блузы пришлось натянуть толстый вязаный жакет, а на ноги — двое носков. Башмаки всё ещё были сырыми. Пришлось надеть их такими.

Она уже собиралась выйти, чтобы найти кухню или хотя бы тёплую воду, когда дверь в её комнату открылась без стука. На пороге, как воплощённая тень, стоял Людвиг. Он выглядел ещё более измождённым, чем вчера, будто провёл ночь, полируя призраков.

— Мастер фон Лер ожидает вас в Зеленой гостиной, — произнёс он, и его голос звучал как шелест сухих листьев под дверью. — Для обсуждения условий. Через десять минут. Не опаздывайте.

И, не дожидаясь ответа, он скрылся, растворившись в полумраке коридора.

Найти Зелёную гостиную оказалось задачей на выживание. Коридоры Вальдграфа были лабиринтом, лишённым логики. Они петляли, внезапно обрывались лестницами, ведущими вниз или вверх, или упирались в запертые двери с загадочными символами. Наконец, отчаявшись, Элис пошла на запах — слабый, едва уловимый аромат старого табака и чего-то химического, вроде камфоры.

Дверь в гостиную была приоткрыта. Комната действительно была зелёной — когда-то. Теперь обивка мебели и портьеры выцвели до цвета болотной тины, а на стенах обои в полоску поблекли и местами отстали, свисая клочьями. Камин здесь не топили, и в комнате стоял ледяной, затхлый воздух.

Адриан фон Лер сидел в глубоком кресле у окна, затянутого той же тканью. Он был одет в тёмно-бордовый халат с чёрным шёлковым шнуром и выглядел бледнее, чем вчера, почти прозрачным. В руках у него был лист пожелтевшей бумаги, а на маленьком столике рядом стояла чернильница и лежало несколько гусиных перьев. Он не посмотрел на неё, когда она вошла.

— Вы опоздали на три с половиной минуты, — произнёс он, не отрывая глаз от листа. Его бархатный голос был ровным, без эмоций. — В Вальдграфе время течёт иначе. Три с половиной минуты опоздания здесь могут равняться трём с половиной часам скуки в мире за стенами. Садитесь. Но не на диван. Пружины поют фальшиво с 1823 года, и это меня раздражает.

Элис, поколебавшись, опустилась на краешек жёсткого стула у двери.

— Прошу прощения за опоздание, сэр. Я… заблудилась.

— Заблудиться в чужом доме — признак либо слабого ума, либо чрезмерного любопытства, — парировал он, наконец подняв на неё взгляд. Его янтарные глаза были холодными и оценивающими. — Будем надеяться, что в вашем случае имеет место первое. Оно легче исправляется. Теперь к делу.

Он взял перо, обмакнул его в чернила и начал писать, одновременно диктуя. Голос его звучал отчётливо, без пауз, как будто он зачитывал священный