Любовь, что медленно становится тобой - Кристин Кайоль

и работает до поздней ночи. Но самая важная новость, которой дядя особенно гордится и которая преобразила жизнь моей матери, – это открытие общественного туалета в трех метрах от нашего дома. Эта новенькая будочка, где люди впервые в жизни могут сесть на унитаз, разделенная невысокими перегородками, которые, однако, позволяют переброситься парой слов, объединила старожилов. Она обозначила вхождение в новую эру, соответствие западным стандартам и, разумеется, возвращение к цивилизации. Что до наших жилищных активов, они стоят все дороже, цены в Пекине растут, и Шушу хочет заняться крупными спекуляциями. Я советую ему не инвестировать в чуждые нам области.

Ночью я не в состоянии уснуть до пяти утра, встаю, чтобы посмотреть на себя – левый профиль, правый профиль, – похлопываю себя по лицу, потом склоняюсь над раковиной, чтобы сплюнуть. Эта привычка у меня с детства. Намочить волосы, снова лечь; не пытаясь уснуть, смотреть в потолок, как мечтатель-Волопас, и разговаривать с Йейе.

Среда, 16:30.

Вот и моцартовское трио. Она, чей возраст я пытаюсь определить, рассматривая ее детей, мальчик, которого я как будто немного знаю и почему-то отождествляю себя с ним, и крошечная девочка в розовой фуфайке, контрастирующей с ее острым взглядом, лучик которого, подобно орлу, подлетает то к матери, то ко всем другим предметам вокруг. Ритуал возобновляется – без сюрпризов. Как может этот часовой механизм счастья быть так хорошо смазан? Женщина обращается к сыну и одновременно гладит волосики дочери, которая рвется познать окружающий мир, ложку, салфетку, стаканы и то и дело едва не опрокидывает чашку брата. Они пьют густой шоколад, оставляющий следы на губах. Женщина говорит, прикрывая глаза в конце некоторых фраз. Все это с легкостью, как закрывают окно в сиесту, чтобы на время уединиться. И вот, сидя меньше чем в метре от меня, она оборачивается, кажется, узнает меня и произносит «здравствуйте», отчего у меня по всему позвоночнику пробегает приятный разряд. Какое же чудо это банальное «здравствуйте», которого я не ждал и которое готов принять благоговейно, как первый знак. Я выпрямляюсь, пойманный с поличным в романтическом бреду. Не решаюсь ответить и снова обращаюсь к мальчику, интересуясь, как проходит лечение его зубов. Она отвечает за сына:

– Это долгий путь, надо набраться терпения.

Я лихорадочно ищу, что бы еще сказать, и спрашиваю неуклюже – сам прихожу в ужас, но слишком поздно, – любит ли она китайскую кухню. Она отвечает, явно кривя душой, что плохо ее знает, но, наверное, чтобы понять жителей страны, полезно познакомиться с ее кулинарными традициями. Вдруг она заспешила, просит счет, наводит порядок на столе, но все не решается уйти. Встает и снова поворачивается ко мне – сейчас она со мной заговорит, это точно, она хочет знать, откуда я, роняет мой ответ к своим ногам, и все. Она смотрит на меня, улыбаясь, с этим двусмысленным пренебрежением, которое так нравится мне у парижан.

Будет ли это последняя фраза, которая завершит нашу беседу? Может быть, ей позвонили? Она смотрит на часы – наверное, куда-то опаздывает, – прощается со мной и снова садится. Никак не может уйти. Возможно, у нее больше времени, чем кажется?

И тут я слышу ее голос, звучный и чуточку властный, обращающийся ко мне без всякого второго смысла. Он отзывается в каждом уголке моей души.

– Вы давно живете в Париже?

– Да, давно, но всего несколько дней как вернулся из Пекина.

Она с недоумением смотрит на меня – впрочем, я и сам недоумеваю, – и я вижу, как взгляд ее меняется. Он утратил свой холодок и повелительную подвижность. Я чувствую, что она смотрит на меня пристально, и ее ум проникает в мое сознание, как меч, призванный меня очистить. Она узнала меня, это точно! В эту самую минуту я понимаю, что должен показать себя на уровне. На уровне чего, собственно? Понятия не имею. Я на краю чего-то страшного, это вызов, и у меня нет иного выбора, кроме как броситься очертя голову вниз или бежать, заговорить с ней или промолчать. Эти решающие слова, которые висят на волоске, эти дерзкие слова, за которыми я приехал во Францию, черпая смелость в глубинах самого себя, поднимаются как ураганный ветер. Я решаюсь.

С напором, какого сам от себя не ожидал, я поспешно добавляю:

– Я хотел бы снова вас увидеть.

Она отвечает с деланым удивлением:

– Вот как?

Пауза.

– Когда?

И я слышу себя:

– Завтра.

Она смотрит в окно, будто бы размышляет.

– Договорились. Только ближе к вечеру.

Сомнение не было высказано, час не был назначен. Это выглядело бы грубым.

Ее быстрый ответ кажется мне еще более непостижимым, чем моя инициатива, – я бы даже сказал, что он смутил меня. Как эта женщина, мать семейства, чья жизнь кажется упорядоченной, словно корабль, идущий намеченным курсом, может согласиться на встречу с незнакомцем завтра же – и без малейших колебаний? В Китае вопросы, на которые нельзя сразу найти ответы, замалчивают или заменяют прагматическими соображениями: она наверняка собиралась прийти в это кафе завтра вечером с подругами. Это свидание со случайно встреченным китайцем оказалось кстати: этакое развлечение с налетом экзотики, приятная игра, о которой она потом с восторгом будет рассказывать…

Наутро я одеваюсь с непривычной медлительностью. Проверяю каждую складочку на белой рубашке, которую не поленился погладить накануне, и представляю себе, как одевают тореро или воина, который осознает предстоящий бой, по мере того как ему помогают облачиться. Я знаю, что выйду победителем, но еще не знаю, пойду ли на бой. Совесть – ненадежная спутница, на нее трудно положиться, и я говорю себе, что лучше остаться дома, а ноги сами уже несут меня к лестнице. Я прихожу в четыре. Я дал себе два часа ожидания максимум. До половины шестого я листаю книгу китайской поэзии, которую взял у дяди-ресторатора, чувствую, как потеют мои ладони, страницы слипаются, я делаю вид, будто читаю, но на самом деле снова и снова мысленно пишу два иероглифа: юань фэнь, встреча, угодная небесам. Остальное мне не принадлежит.

17:35. Она стоит прямо передо мной, а я по-дурацки цепляюсь за свою книгу.

– Сама не знаю, почему я здесь, – говорит она без улыбки и даже как-то смущенно.

– Наверное, потому, что я вас попросил, и спасибо вам за то, что пришли.

Я смотрю, как ее руки совершают круговые движения. А я и не подозревал в ней такой нервозности. Вспоминаю ту пожилую женщину, обремененную собой, которую я видел в кафе, – должно быть, это ее мать. Вспоминаю и мою мать, такую близкую, надежную, добрую, от которой я сознательно уехал.

– Я ждал вас на прошлой неделе.

– Да, сын мне сказал.

Она смотрит