Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

Я не знала, что сказать. Мне было страшно — слушать, как этот человек спокойно рассказывает о смерти, о мести, о крови. Но ещё больше — мне было жаль его. Шестнадцатилетнего мальчика, который видит смерть отца и вместо того, чтобы плакать, клянётся мстить. И мстит. А потом берёт на себя его дело, потому что больше некому.

— После этого я взял власть, — продолжил он. — Не потому, что хотел. Потому что если бы не я — пришли бы другие. Более жестокие, более беспринципные. Я хотя бы держу баланс. Не трогаю обычных людей, не убиваю для забавы. Только бизнес. Грузы, контрабанда, деньги. Всё, как при отце.

— А Клим? — спросила я.

— Клим был другом отца. Они начинали вместе, делили хлеб и пули. После смерти отца Клим помог мне встать на ноги, научил, как вести дела, кого бояться, кому платить. Я думал, он заменил мне отца. А потом… потом, видно, решил, что я слишком слаб. Или слишком молод. Или слишком… не такой, как он хочет. Я не знаю. Но если ты права — если он собирает на меня компромат — это война. И в этой войне либо я, либо он.

— Ты боишься? — спросила я.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было страха — только ледяная решимость.

— Бояться — значит проиграть, — сказал он. — Я не проигрываю.

Я сидела на полу, прислонившись к холодной стене, и смотрела на него. На этого человека, который был моим тюремщиком, мучителем, а теперь — почти союзником. Мы всё ещё были по разные стороны баррикад, но между нами протянулась нить — тонкая, хрупкая, но реальная. Нить, сплетённая из страха, боли и странного, необъяснимого доверия.

— Теперь твоя очередь, — сказал он.

— Что — моя?

— Рассказывай. Ты много знаешь обо мне. А я о тебе почти ничего. Только из документов — филфак, кафе, мама. Расскажи, кто ты.

— Зачем тебе? — спросила я.

— Хочу понять, какую душу я засунул в клетку, — ответил он.

Я помолчала. Собралась с мыслями. Потом начала говорить — и слова полились сами, как вода из переполненного стакана, как песня, которую долго сдерживали, а потом отпустили.

— Я хотела быть пианисткой, — сказала я. — С пяти лет. Мама отвела меня в музыкальную школу, и я влюбилась. В запах старого дерева, в чёрно-белые клавиши, в музыку, которая рождается под пальцами. Я играла везде — дома, в школе, на улице, если находилось пианино. У нас дома было старое, ещё бабушкино, довоенное. Я назвала его Карлом Августовичем. Он был расстроенным, с тремя западающими клавишами — фа и си второй октавы, и до-диез, — но я его любила. Я могла сидеть за ним часами, играть этюды, гаммы, сонатины. Мои пальцы помнили клавиши даже с закрытыми глазами.

Я замолчала, вспоминая. Закрыла глаза и на секунду перенеслась в ту комнату, где пахло пылью и старыми нотами, где за окном шумели тополя, а мама звала ужинать.

— В четырнадцать я поступила в училище при консерватории. Прошла по конкурсу — было десять человек на место, но меня взяли. Меня хвалили. Говорили, что у меня талант — настоящий, редкий, что я могу играть Шопена так, как его не играли здесь двадцать лет. Я верила. Думала, что смогу. Была уверена, что стану известной пианисткой, буду выступать в филармонии, объезжу весь мир.

Я сглотнула ком в горле.

— Но потом… потом маме сократили зарплату. Денег на обучение не стало. Консерватория — это дорого, даже с бюджетом, потому что нужны инструменты, преподаватели, конкурсы, поездки. Я перевелась на филологический — дешевле, ближе к дому. Пианино продали. Карла Августовича. Я стояла и смотрела, как его грузят в грузовик. Двое мужчин, незнакомых, небрежно толкали его, и он издавал звуки, похожие на жалобу. Я плакала. Мама сказала: «Не ной, Алиса, будь реалисткой». И я стала. Пошла работать в кафе, учусь на филолога, коплю на курсы английского. Иногда сажусь в парке за пианино — там, в кафе на набережной, стоит расстроенное фортепиано советских времён. Если нет посетителей, я играю. Гаммы. Этюды. Иногда — Шопена. Вальс си-минор. Ноктюрн фа-мажор. Плохо, без практики, но хоть что-то.

Я замолчала. В комнате повисла тишина — не та, давящая, а мягкая, почти бережная.

— Ты играешь Шопена? — спросил Влад. В его голосе не было насмешки — только любопытство.

— Пытаюсь, — ответила я. — Не очень хорошо. Сказывается отсутствие ежедневной практики.

— У меня есть рояль, — сказал он. — В большой гостиной, на первом этаже. «Steinway Sons», довоенный, ему почти сто лет. Он звучит как боги. Я покупал дом вместе с ним. Не играю сам — не умею, — но люблю слушать. Иногда включаю записи, сижу и слушаю. Он напоминает мне о матери — она тоже играла. Не профессионально, но для души.

Я подняла на него глаза. В его взгляде не было вызова — только усталая, почти грустная нежность.

— Ты предлагаешь мне сыграть? — спросила я.

— Предлагаю, — сказал он. — Если хочешь. Завтра. Когда успокоимся.

Я не знала, что ответить. Это было так странно — сидеть на полу в комнате для прислуги, среди осколков кружки, разговаривать с человеком, который час назад швырял посуду и угрожал убийством, а теперь рассказывает о смерти отца, о Шопене и предлагает сыграть на столетнем рояле.

— Почему ты такой? — спросила я. — Почему с одной стороны ты — чудовище, а с другой… не чудовище?

— Потому что мир не чёрно-белый, — ответил он. — Ты уже поняла это, когда читала мои письма.

— Я не хочу понимать, — сказала я. — Я хочу, чтобы всё было просто. Чтобы были хорошие и плохие, добро и зло, правильные и неправильные. А ты ломаешь эту картину.

— Прости, — усмехнулся он.

— Не прощу, — ответила я.

И вдруг — не знаю как, не знаю почему — я рассмеялась. Тихим, нервным смехом, который вырвался из самого горла, из того места, где последние двенадцать дней копилось напряжение. Он посмотрел на меня с удивлением, потом тоже улыбнулся — не криво, не насмешливо, а почти нормально, как обычный человек, который вдруг понял, как абсурдна ситуация.

— Ты странная, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — А ты опасный дурак.

— Это я уже слышал, — сказал он.

В комнате снова стало тихо, но эта тишина была другой — не враждебной, не давящей, а почти уютной. Как будто мы оба сбросили тяжёлую ношу и позволили себе просто быть.

— Что будем делать с Климом? — спросила я, возвращаясь к реальности.

— Будем думать, —