Щенок - Крис Ножи

Обманывает она Антона, когда говорит, что ничего, кроме покоя, не хочет?

Так нет же, правда. Рядом с Даней спокойно, думает Дана с улыбкой, он, наверное, голодный с гостей вернется, вот бы приготовить что-нибудь. Надо бы в холодильнике проверить, что есть из съестного. Свет зажигается тусклый, и розочки на обоях кажутся увядшими. Дана прячет сотовый в сумку, стягивает сапоги, вешает шубку. Тут, в нищете, чувство дома как-то острее ощущается. Наверное, напоминает деревню — еще до папы, там маленький домик с деревянным полом, выкрашенным в ржавый цвет, половички, которые летом стираешь на речке хозяйственным мылом, диван, такой твердый, что после сна немеет тело, подушки — на них спать невозможно, потому что перо стержнем утыкается в щеку или затылок. Бедно — но тогда мама заливала сухари кипятком, резала туда лук, сбрасывала шмат густой сметаны с ложки, и это было самым вкусным блюдом на свете. Дана, наверное, ничего вкуснее сухарницы еще не ела.

Дребезжащий звонок прошибает током.

— Даня, — шепот срывается в тишину, она открывает дверь. Не глядя в глазок — там едва ли видно, и это Даня домой вернулся.

Ударом сшибает с ног.

Тяжелый кулак прилетает в скулу, боль разрывается в голове — будто кто-то прыгнул на надутый воздушный шар. Перед глазами — белая вспышка, которая тут же становится черной, в ушах звенит. Рот наполняется кислым железом. Сколько прошло? Секунда? Вечность? Сумка валяется рядом, выплюнув помаду и зеркальце. Там, внутри, спасение — Антон не мог уйти далеко, рука сама к «Нокии» тянется. Тень черная, точно туча, закрывает свет. Дима нависает ожившим кошмаром, лицо перекошено уродливой злостью.

— Уже завела кого-то, шалава? — хрипит чудовище, — поклонник твой сдал тебя. Хахаля тут нового обхаживаешь, дрянь?! Он тебя провожал?! Говори, сука!

Дверь открыта — но напротив пустая квартира, пустота не заметит шума, не позвонит в милицию. В грудь прилетает боль, господи, он ногами меня забьет, пальцы шарят по полу, — помада, зеркальце, — из разбитого рта тянется красная нить. Дима грубо хватает волосы, заставляя поднять лицо.

— Я тебя предупреждал, мразь, жди гостей, живой ты от меня не…

Мужская рука взлетает за новым ударом — женские пальцы нащупали бересту.

Лезвие прячется в горле на треть, теплая кровь обжигает ладонь.

Что это? Откуда вода здесь? Почему горячая? Красная почему?

Он умер?

Сдохни!

Рука тут же стремится закрыть дыру, Дима клокочет что-то, булькает, ужас в глазах дрожит. Он грузно валится на колени, яркая алая струйка фонтаном пробивается через пальцы, розы на стенах расцвели багряным. Дана круглые глаза переводит к лезвию — трусит не просто кисть, тремор идет от локтя. Вдохи переходят в всхлипы судорожные и частые. Почему крови столько? Откуда? Что я сделала? Это сон? Он умер? Сдохни! Снова сладкий сон о реванше, где не он над ней, а она над ним? Почему ощущается живо, почему на ладонях теперь мокро, почему рукоять скользит?

Чужие пальцы сжимают лезвие.

— Даня, — снова шепот срывается в тишину, она поднимает руки, тянется за объятием.

— Дана, — он улыбается белозубо, вниз не глядит даже, ее ладошку слегка сжимает. Теплая и живая, вот и я, Дана, и я тебя обожаю.

Дима уже отползать начал — опустился на четвереньки, руку прижал к горлу, держит жизнь внутри, путается под длинными ногами. Еще один таракан. Он пытается пролезть к двери, открыть, им движет один инстинкт — сбежать, спастись, наверное, думает, что все кончилось: добро побеждает зло и позволяет монстрам в тенях скрыться. Ведь добро милосердно, в фильмах и сказках злодей никогда не получает сполна — ему воздается не справедливостью, так, мелкой карой закона, пять лет тюрьмы в приговоре и три реальных с выходом по УДО.

Только, Дима, монстр не ты и добра тут нет.

Рукоять нагрета теплом ладони, скользит в руке, Даня перехватывает покрепче. Дана заваливается к стене, зажимает уши, глаза закрыла.

Не плачь, не нужно, больше не будет страшно.

Он с силой ударяет ступней по лопаткам Димы, вбивая в пол, заставляя тело пластом упасть. Опускается сверху, садясь на спину, кладет на лоб руку и вынуждает вздернуть лицо, рана, зажатая пальцами, что-то булькает, Дима то скребет по линолеуму ногтями, то машет кулаком вслепую.

— Тише, — просит Даня почти ласково.

Лезвие вклинивается промеж пальцев, как лом в замок, но Дима, плюнув на боль порезов, отталкивает и закрывает дыру ладонью. Размах широкий, сталь пробивает кисть, крик достигает пика и умирает ревом. Даня от усердия сжимает зубы, толкает дальше, что-то внутри чавкает и скрипит, будто трещат куриные косточки. Парень тянет в сторону за рукоять, но нож упирается, скрип металла разрезал слух — видимо, точится лезвие о звено цепочки, все в Диме противится смерти. Пилящее движение — вверх и вниз, — и острие срывается, скрежещет по позвонкам, перепонкам пальцев, летит, как в горячем масле, до самого уха. Разрез выпускает волну за волной — черные, жирные, и парящая лужа становится алым морем. Ладонь на лбу оттягивает голову, и теперь Даня может взглянуть в лицо — глаза вылезли из орбит, белки затянуты красной сеткой. На губах розовеет пена, они движутся снова и снова в двух слогах «больно», но связки давно обрезаны, и нет даже шепота, только шок и агония. Ноги по полу молотят дробь и вдруг затихают с последней конвульсией, иссякает фонтан из глотки, гибнет ленивым, тяжелым толчком. Даня встает — и Димина голова с влажным стуком падает на пол, поставив точку.

Даня втягивает воздух — хорошо, этот не обосрался, обмочился только, но запах крови перебивает все. Сердце поднимается к горлу, стучит во рту, бьется о небо, стремится выпрыгнуть вместе с рвотой. Мышцы предплечья забились, Даня с трудом разгибает пальцы — красный блестит глазурью в тусклом и желтом свете, промокшие джинсы к коленям липнут. Шума много, возни — ладно, соседи к чему только не привыкли — им это копошение до фени. Забавная штука жизнь. Внизу, наверное, чаи гоняют — там живет мама-одиночка с недавно родившейся дочкой, Даня давно помогал с коляской, в это время нянчиться к ним приезжает бабушка; наверху, у двенадцатой, где Даня сидел в засаде, пахло картошкой, жареной с луком, — время ужина.

Люди верят в разумность, замки на дверях и участкового; они мешают сахар, стуча ложкой по краю чашки, слушая хрень про упавший доллар по Первому каналу, прибавляют звук, чтобы заглушить стук от соседей сверху.