Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

пороге. Бледная, с перевязанным плечом, в больничной рубашке, поверх которой был накинут мой пиджак. В руке — пистолет. Мой запасной, который она нашла в машине? Или который дал Палыч? Не важно.

— Полина, — сказал я. — Уйди.

— Нет, — ответила она. — Я не дам тебе убить его.

— Он стрелял в тебя.

— Он стрелял в тебя, — поправила она. — Я просто оказалась на линии огня. Это не покушение на меня. Это покушение на тебя. И твоя месть не вернет мне здоровье.

— Я не ради мести, — сказал я. — Я ради того, чтобы он больше никогда не посмел.

— Он не посмеет, — сказала Полина. — Я позабочусь.

Она подошла к отцу. Тот сидел, вжавшись в кресло, дрожал как осиновый лист.

— Папа, — сказала она. — Ты дурак. Ты продал меня, чтобы спасти себя. А теперь пытаешься убить человека, который меня защищает. Не потому что он хороший, а потому что без него у меня ничего нет.

— Дочка, — прошептал он. — Я не хотел…

— Ты много чего не хотел, — сказала она. — Ты не хотел уходить от нас. Не хотел бросать маму. Не хотел, чтобы я выходила за него. Но ты сделал это. Все это. И теперь, когда ты чуть не убил меня, ты говоришь «не хотел»? Поздно.

Она повернулась ко мне.

— Илья, убери пистолет.

— Нет, — сказал я.

— Убери, — повторила она. — Или я выстрелю.

— В кого?

— В себя.

Я замер.

— Ты блефуешь, — сказал я.

— Я не блефую никогда, — ответила она моими словами. — Ты сам меня научил.

Она поднесла пистолет к своему виску.

— Если ты тронешь его — я убью себя. Вдвоем мы останемся ни с чем. Ты — без меня, я — без него, он — без жизни. Игра не стоит свеч, Илья.

Я смотрел на нее. На ее бледное лицо, на перевязанное плечо, на руку с пистолетом, которая не дрожала. Она была серьезной. Я видел это по ее глазам — серо-зеленым, холодным, как хмель в зимнем саду.

— Ты не сделаешь этого, — сказал я, но в голосе уже не было уверенности.

— Сделаю, — сказала она. — Я скорее умру, чем позволю тебе стать убийцей моего отца. Даже если он это заслужил.

— Он заслужил, — сказал я.

— Это не тебе решать.

Мы смотрели друг на друга. Между нами — пистолет у ее виска, пистолет в моей руке, и отец, сжавшийся в кресле, как затравленный зверь.

Я выдохнул.

— Хорошо, — сказал я и опустил пистолет.

— Обещай, что не тронешь его, — сказала она.

— Обещаю, — ответил я.

— Поклянись.

— Клянусь хмелем, — сказал я. — Клянусь татуировкой на ребрах. Клянусь твоей жизнью. Я не трону твоего отца.

Она опустила пистолет. Сделала шаг назад, пошатнулась — сказалась потеря крови, слабость. Я подхватил ее.

— Ты дура, — сказал я. — Настоящая дура.

— Я знаю, — ответила она. — Но это моя семья. Даже такая.

Я посмотрел на Верещагина. Он сидел, уткнувшись лицом в ладони, и плакал — тихо, мерзко, как плачут предатели, когда их ловят на лжи.

— Убирайся из Москвы, — сказал я ему. — Сегодня же. Уезжай в Питер, или в Тверь, или куда хочешь. Но чтобы я тебя не видел. Если увижу — забуду о клятве.

Он закивал, вскочил, выбежал из кабинета.

Мы остались вдвоем.

Я держал Полину, чувствовал, как она дрожит — от слабости, от напряжения, от всего, что произошло.

— Ты могла умереть, — сказал я.

— Но не умерла, — ответила она.

— Если бы ты выстрелила в себя…

— Я бы не выстрелила, — призналась она. — Я блефовала. Но ты не знал.

Я усмехнулся.

— Умная девочка.

— Женщина, — поправила она.

— Женщина, — согласился я. — Моя женщина.

Она не ответила. Но не отстранилась.

Я привез ее домой — в нашу квартиру. Уложил в кровать, принес хмельной чай. Она пила маленькими глотками, глядя в стену.

— Ты злишься? — спросила она.

— Да, — честно ответил я.

— На меня?

— На тебя — нет. На себя — да. Я не уберег тебя.

— Ты не можешь уберечь меня от всего, Илья. Я не вещь в сейфе. Я живой человек.

— Знаю, — сказал я. — Но я хотел бы запереть тебя в сейфе. Чтобы с тобой ничего не случилось.

— Тогда я задохнусь, — сказала она.

— Лучше задохнуться, чем быть убитой, — сказал я.

— Это тебе решать? — спросила она, глядя на меня.

Я промолчал.

Она допила чай, поставила чашку.

— Илья, — сказала она.

— Да?

— Ты впервые уступил. В жизни. Не врагу. Не обстоятельствам. Мне.

— Да, — кивнул я.

— Почему?

— Потому что хмель в моей крови кричит о тебе, — сказал я. — Громче, чем я сам. Громче, чем моя ярость. Громче, чем желание убить.

— Это любовь? — спросила она.

— Я не знаю, что это, — ответил я. — Я никогда не любил. Но если любовь — это когда ты готов отпустить убийцу своей женщины только потому, что она просит, — значит, да. Это любовь.

Она отвернулась.

Я лег рядом, не касаясь. Смотрел на ее затылок, на рыжие волосы, рассыпанные по подушке.

— Полина, — сказал я.

— Что?

— Спасибо, что не дала мне убить его.

— Я не для тебя старалась, — ответила она.

— Знаю, — сказал я. — Для себя. Чтобы не жить с грузом.

— Да.

— Ты сильная, — сказал я. — Сильнее меня.

— Не льсти, — ответила она.

— Я не лещу. Я говорю правду. Я не умею льстить.

Она замолчала. Через минуту я услышал, как ее дыхание стало ровным — она уснула.

Я лежал и смотрел в потолок. В моей груди, под татуировкой с хмелем, пульсировала боль. Не физическая. Другая.

Я впервые уступил. Не из слабости. Из страха потерять.

И понял, что отныне она — моя главная слабость.

Мой хмель.

Моя погибель.

И мое спасение.

Утром она проснулась от того, что я гладил ее по голове.

— Ты не спишь? — спросила она хриплым голосом.

— Не сплю.

— Опять?

— Опять. Думаю.

— О чем?

— О тебе.

Она села, поморщилась от боли в плече.

— Что именно?

— О том, что ты стала моей совестью, — сказал я. — Раньше я не знал, что это такое. Совесть. Я думал, это слабость. Теперь понимаю — это сила.

— Не заговаривай мне зубы, — сказала она. — Я все равно тебя ненавижу.

— Знаю, — улыбнулся я. — Но ты меня спасаешь. И это важнее ненависти.

Она встала, пошла на кухню. Я смотрел, как она наливает себе чай — хмельной, конечно. Как ее рука дрожит, когда она подносит чашку к губам. Как она кусает губу, когда боль в плече напоминает о себе.

— Полина, — позвал я.

— Мм?

— Что бы ты делала, если бы я отпустил тебя сегодня?

Она задумалась.

— Уехала бы к маме, — сказала