Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

Взять их под стражу. Указ государев о допросе с пристрастием уже подписан.

Мушкеты вскинулись разом. Окул почувствовал, как рука сама тянется к сабле, но Одоевский придержал его взглядом.

— Постой, Волков! — князь медленно достал из-под плаща кожаный кошель. — Ты узнаешь это?

Он выхватил золотой перстень и поднял его высоко над головой. Первые лучи солнца ударили в черный камень с оскаленным волком. По площади пробежал приглушенный шепот — стрельцы узнали родовую печать Волчьих, которую их командир никогда не снимал. До того дня, как отправил её с тайным поручением в Красный Дол.

Лицо Волкова не дрогнуло, но на шее у него вздулась жила.

— Краденое золото — слабое оправдание измене, князь, — Волков сделал шаг назад, и его лицо налилось нездоровой багряной синевой. Он понял, что перстень Волчьих, найденный в доме ведьмы, разрушит всё его алиби. — Ты убил моих людей в логу и забрал кольцо у покойника. Стрельцы! Мушкеты к бою! Целься в изменников!

Ратные люди в красных мундирах разом вскинули тяжелые стволы. Окул почувствовал, как рука сама тянется к сабле, готовая к последней, самоубийственной схватке. Волков уже набрал в грудь воздуха, чтобы выкрикнуть роковое «Пли!», как вдруг тяжелые дубовые двери за его спиной распахнулись со звонким стуком.

— Отставить! — раздался негромкий, но властный голос, от которого тридцать мушкетов разом опустились стволами в каменные плиты площади.

Из глубины палат, опираясь на плечо молодого боярина, вышел сам Государь. Он был без короны, в простом походном платье, но от его холодного взгляда Волков невольно отступил на две ступени вниз, растеряв всю свою спесь.

— Что за казнь без моего слова у моих же дверей, воевода? — тихо спросил царь, сбегая по крыльцу. — И почему твои люди целятся в князя Одоевского, которого я считал погибшим под Оршей?

Волков замер, его пальцы судорожно заскребли ткань кафтана.

— Великий государь... они привезли чернокнижную заразу из Залесья... Они изменники...

— Навет это, государь! — Одоевский соскочил с коня и рухнул на колено, протягивая ладонь с золотым перстнем. — Ратибор Васильевич шлет тебе это из Красного Дола. Этот перстень Волчьих — улика верная. Он в тайнике знахарки лежал, которая по слову воеводы Волкова землю засухой морила и литовских шпионов через гать пропускала!

Царь медленно взял кольцо с оскаленным волком, долго разглядывал его, а затем перевел взгляд на Волкова.

— Скажи мне, родич, — тихо спросил государь. — Как твоя личная печать оказалась в гнезде у ведьмы? И почему мои дозоры доносят, что гвардейцы в твоих синих кафтанах рубились с государевыми стрельцами на тракте?

Волков затрясся, губы его побелели.

— Это оговор...

— В темницу его, — коротко приказал царь дозорным, разворачиваясь к палатам. — До полного дознания. А Одоевского и его десятника — ко мне в светлицу. Я хочу слышать всё. От первого дня суши до последнего вздоха Ненилы.

Окул выдохнул, чувствуя, как силы окончательно покидают его. Он посмотрел на розовое небо Столицы и прошептал:

— Мы успели, батюшка Ратибор. Мы успели...

Глава 43. Дорога на выгоревший холм

Холодный рассветный ветер пахнул в лицо Ратибору не гарью, а чистой, острой свежестью проснувшейся хвои. Воевода открыл глаза и глухо застонал. Небо над Каменными грядами было чистым — впервые за долгие месяцы оно налилось прозрачной, звонкой синевой, в которой медленно таяли бледные утренние звезды.

Ратибор попытался пошевелиться, но левое бедро тут же отозвалось резкой, рвущей болью. Гвардейцы Волкова зацепили его глубоко. Кольчуга на боку была разорвана, а сквозь кольца проступила темная, запекшаяся кровь. Рубаха на предплечье тоже пропиталась бурым, но порез на щеке, оставленный кистенем, уже затянулся, покрывшись сухой корочкой.

Воевода перевернулся на живот и, опираясь на локти, осмотрелся. Площадка на вершине валуна «Верблюжий горб» была пуста. Лишь три тела в синих кафтанах лежали неподвижно на сером лишайнике. Их лица больше не были серыми, а глаза не горели зеленым огнем Нави — смерть вернула им человеческий облик. Навь ушла, забрав свою силу и оставив после себя лишь мертвую плоть тех, кто продал ей душу.

— Марица... — прошептал Ратибор, и его голос, сухой и сорванный, утонул в шуме проснувшегося леса.

Он коснулся левого плеча. Белый ровный шрам, оставшийся на месте проклятой метки, был холодным и спокойным. Боль в сердце, державшая его в тисках столько времени, исчезла бесследно. Но внутри, на самом дне души, он чувствовал звенящую, пугающую тишину. Нить, которая связывала его с Марицей сквозь версты, больше не тянула. Она не оборвалась — она просто замерла, словно та, что держала её на другом конце, лишилась всех сил.

Превозмогая тошноту и ломоту во всем теле, Ратибор пополз к краю каменного уступа. Спуск вниз занял вечность. Каждое движение вырывало из груди хрип, а перед глазами плыли серые круги. Сползая по скользким валунам, он оставлял за собой узкий кровавый след на проснувшемся мху.

У подножия гряды, среди поваленных буреломом сосен, послышалось тихое, утробное фырканье. Из тумана, медленно переступая ранеными ногами, вышел Буран. Вороной жеребец был без уздечки, его бока тяжело вздымались, а на крупе виднелись длинные царапины от колючих веток. Но он вернулся. Конь подошел к неподвижно лежащему хозяину и ткнулся мягкими ноздрями в его затылок.

— Живой, брат... — Ратибор ухватился за стремя, подтягиваясь вверх.

Это была самая тяжелая битва в его жизни — битва с собственным немощным телом. Руки скользили по сырой коже седла, раненое бедро подкашивалось, но воинская упрямая воля заставила его перекинуть ногу через луку. Он упал на гриву Бурана, тяжело дыша и обнимая коня за шею. У него не было ни сил, ни оружия — его верная сабля осталась где-то там, наверху, зажатая между камнями. Но у него был конь и дорога, ведущая назад.

— Домой, Буран. В Красный Дол. Веди.

Конь пошел шагом, инстинктивно выбирая самые ровные тропы среди бурелома. Лес вокруг них оживал на глазах. Птицы, замолчавшие во время засухи, теперь оглашали чащу робким, но звонким щебетом. Ручьи в низинах больше не хлюпали гнилой жижей — они журчали прозрачной, ледяной водой, смывая серый пепел с корней деревьев. Земля праздновала свое освобождение, но воеводе было не до праздника.

Он бредил в седле. Ему казалось, что он всё еще рубится на стенах монастыря, что пристав в синем кафтане тянет к нему когтистые руки. Но сквозь весь этот бред,