Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

Пожалуйста, скажи, что они просят. Пожалуйста!

– Господь Иисус, я признаю, что я – грешник… – произнес Патрик снова уже настойчивее.

– Господь Иисус, я признаю, что я – грешник… – повторил отец, невидящим взглядом смотря вперед.

Вдали раздался гром, от звука которого я вздрогнула. В здании пропал свет, поэтому зал освещали лишь свечи. В их свете этот обряд «очищения» выглядел еще более жутким. Патрик даже не обратил на это внимания.

Я скукожилась у окна, пытаясь не стучать зубами от холода и ужаса.

Дальше отец говорил за Патриком, не сопротивляясь.

– Прости меня за все грехи, которые я совершил в жизни....

– Прости меня за все грехи, которые я совершил в жизни....

– Я верю, что Ты умер на кресте за мои грехи и воскрес для моего оправдания перед Богом Отцом....

– Я верю, что Ты умер на кресте за мои грехи и воскрес для моего оправдания перед Богом Отцом....

– Я приглашаю Тебя в мою жизнь....

– Я приглашаю Тебя в мою жизнь....

– Я открываю мое сердце для Тебя....

– Я открываю мое сердце для Тебя....

– Войди в него…

– Войди в него…

– Я принимаю Тебя моим Господом и Спасителем....

– Я принимаю Тебя моим Господом и Спасителем....

– Веди меня по этой жизни…

– Веди меня по этой жизни…

– Я отдаю мою жизнь в Твои святые руки…

– Я отдаю мою жизнь в Твои святые руки…

– Аминь.

– Аминь.

Все перекрестились. Свет загорелся, а потом пару раз потух, но в итоге полностью восстановился.

Патрик тяжело выдохнул, открыл глаза и поднял руки, сложенные в молитве так, что кончики пальцев касались рта. В тот день преподобный надел обыкновенный черный костюм, и лишь белая колоратка[32] выдавала его принадлежность к священнослужителям. Он всегда выбирал простую одежду.

Украшение у него имелось всего одно: перстень с большим изумрудом на безымянном левом пальце, который в тот вечер зловеще поблескивал в свете свечей и ламп. С минуту Патрик о чем-то думал, а после резко перевел взгляд на Сэма. Тот только и ждал знака. Преподобный кивнул ему и удалился. Сэм с силой ударил отца по лицу. Остальные вели отсчет.

Пятнадцать ударов. Ударов!

– Один! – слышался хор мужских голосов.

Патрик не вернулся.

Как только Сэм ударил его в первый раз, я вздрогнула, потому что ожидала чего угодно, но только не этого.

Отец не мог сопротивляться, даже если бы хотел. Как же предусмотрительно они связывают руки. Он молчал, гордо снося побои, поднимаясь после каждого удара. Меня захлестнула жалость к нему, и в то же время я восхищалась тем, как стойко он себя вел.

– Два!

Отпрянув от окна, я поскользнулась, наступив на мокрый камень, и упала, вскрикнув от боли, так как что-то острое впилось в позвоночник. Из глаз хлынули слезы, тут же смешавшиеся с дождем.

– Три!

Я не знала, услышал ли кто-то мои крики, но так перепугалась, что, встав на колени, постанывая, поползла по камням, утопая в мокрой земле.

– Четыре!

Я исполосовала колени, но боялась встать и снова упасть. Кожу пекло нещадно. Ливень не унимался.

– Пять!

Добравшись до ровной земли, я, несмотря на боль, поднялась на ноги.

– Шесть!

Мне хотелось обернуться, но то ли от страха за отца, то ли от страха, что Патрик меня заметит, я этого не сделала. Я побежала к церкви, а после по дороге. Домой.

Колени саднили. На полпути я уже не могла бежать, а лишь идти, согнувшись пополам из-за боли в спине.

Как только я залезла в дом, я упала на кафельный пол и заплакала. Теперь осознанно, не от физической боли, а от душевной. В доме стояла тишина. После уличной темноты свет лампы бил по глазам. Я встала, не давая себе времени на истерики. Страх сменился ненавистью.

Я посмотрела в зеркало и не увидела себя, потому что от боли, испуга, страха и злости превратилась в страшное животное с красными глазами, в озлобленного зверя, дьявола. Это был кто угодно, но не человек.

Я прокралась в гостиную. Джейн все еще спала. Я поднялась в комнату и переоделась в сухое, оставив мокрые грязные вещи в ванной, также я осмотрела спину. К счастью, никаких серьезных повреждений не обнаружила, только красноту и царапину. На следующий день появился огромный синяк. Кажется, я легко отделалась.

Часы показывали без двадцати трех десять. Значит, я не нарушила комендантский час, а следовательно, никто не мог меня ни в чем обвинить, даже если увидел. Или мог? Так же как обвинили отца?

Сев на кровать, я обработала колени, отчего защипало еще сильнее, и неумело перемотала бинтами. Из глаз катились слезы.

Отец вернулся домой через сорок минут. Я точно знаю, потому что ждала его, сидя на лестнице в полной темноте. Он зашел тихо. Весь мокрый и избитый. Сперва на его лице почти не было крови – ее смыл дождь. Я привстала, и он увидел меня. Он понял, что я выходила, по моим все еще влажным волосам. Я подбежала к нему и крепко обняла. Он не произнес ни слова, ни единого звука, лишь обнял в ответ.

Я отвела его наверх, чтобы умыть. Я смотрела на его раны, успевшую слегка запечься кровь и припухлости у глаз и не могла поверить, что это он. У него всегда было не идеальное, но мужественное, смелое лицо и спокойные голубые глаза, а теперь в нем ничего этого не осталось.

– Ты не должна была это видеть, – сказал он хрипло, останавливая мою руку, которой я вытирала кровь.

Разве?

– Я приняла бы все пятнадцать ударов за тебя, если бы могла, – ответила я, снова дотрагиваясь до его лица.

Его неяркий голубой глаз покосился на меня, другой не был виден за моей ладонью. Отец не стал спорить, пожалуй, даже не удивился моей осведомленности. Он знал меня слишком хорошо.

Обработав кое-как его раны, я отпустила его прилечь. Джейн проснулась за полночь и, увидев отца, начала плакать. Она так и не узнала, что я выходила в тот день, что я все видела.

Перед тем как уйти в свою комнату, я зашла к Молли, уснувшей среди рисунков и карандашей. Я все убрала и накрыла ее одеялом.

До самого утра я лежала без сна, желая услышать хоть звук из спальни отца и Джейн. Но звуков не было.

18

К утру, уже проваливаясь в сон, я услышала, как кто-то тихо спускается по лестнице. Встав с кровати, я приоткрыла дверь. Это был отец. Я подождала, а после вышла за ним. Отец, как часто бывало, стоял у окна на