Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

в рабство. И в то же время — человеком, которого я видела в столовой, хрустевшего брускеттами и крутившего свой обсидиановый перстень. Он был частью этого мира, мира Влада, мира, в который я вляпалась по ошибке и из которого теперь не знала, как выбраться.

Но его арест означал и моё освобождение.

Влад обещал. Когда Клим будет уничтожен — я свободна. Долг прощён. Могу идти.

Сердце сжалось.

Я не хотела об этом думать. Но думала.

Операция длилась три часа. К трём часам дня пришло сообщение: Клим взят. Сопротивлялся, ранил двух полицейских, но его скрутили. У него нашли оружие, наркотики, поддельные документы и, главное, доказательства причастности к убийству, совершённому пять лет назад. Старое дело, которое висело, без свидетелей и улик, но благодаря анонимной наводке (догадайтесь, от кого) всплыли новые обстоятельства.

Влада не трогали. Он предусмотрительно обеспечил себе алиби, чистые счета, легальный бизнес. Следствие не имело к нему вопросов.

Вечером он вернулся домой — уставший, но спокойный. Снял пальто, повесил на вешалку, прошёл на кухню, сел за стол. Марина подала ужин — борщ, котлеты, картофельное пюре. Самые обычные блюда, без изысков.

— Я не голоден, — сказал он.

— Поешьте, — ответила Марина. — Вы не ели нормально три дня.

Он послушался. Ел медленно, без аппетита, как будто через силу. Я сидела напротив и смотрела на него — на тени под глазами, на сжатые челюсти, на руки, которые чуть заметно дрожали, когда он подносил вилку ко рту.

Закончил ужин, отодвинул тарелку.

— Марина, оставьте нас, — сказал он.

Марина кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь. Мы остались вдвоём в большой, пустой столовой. Свечи на столе догорали, отбрасывая тени на стены. Я смотрела на Влада и ждала.

— Клим в СИЗО, — сказал он. — Его не выпустят. Адвокаты говорят — от пяти до двенадцати лет в зависимости от того, признает ли он вину.

— Он признает? — спросила я.

— Нет, — усмехнулся Влад. — Он будет бороться до конца. Но улики железные. Наше поддельное платёжное поручение — это последнее, что его добьёт. Прокурор сказал, что дело верняк.

Наше поддельное поручение. Я поморщилась от этого «наше». Мы совершили преступление. Вместе. Теперь я была не просто свидетелем и не просто жертвой — я была сообщницей.

— Ты переживаешь? — спросил Влад, заметив моё выражение лица.

— Я сделала то, что должна была, — ответила я. — Но это не значит, что я горжусь.

— И не надо гордиться, — сказал он. — Просто прими как факт. Иногда, чтобы выжить, приходится падать ниже плинтуса. Главное — потом подняться.

Он помолчал, потом встал и подошёл к окну.

— Алиса, мы договорились. После того как Клим будет уничтожен — ты свободна. Он уничтожен. Так что…

Он повернулся ко мне. В его глазах не было радости — только усталость и какая-то тихая, глубокая грусть.

— Ты свободна, — сказал он. — Долг прощён. Можешь идти.

Слова повисли в воздухе, как капли в морозном небе.

Я слышала их, но не верила. Весь этот месяц — или сколько там прошло? — я только и мечтала, что о свободе. О том, чтобы выйти из этого дома, никогда не видеть ни Влада, ни Марины, ни Глеба, ни этого проклятого сада с колючим забором. О том, чтобы вернуться к маме, к своей кровати, к работе в кафе, к учёбе. К нормальной, скучной, безопасной жизни.

Но теперь, когда свобода лежала на ладони, я поняла, что не хочу её брать.

— Ты слышишь меня? — спросил Влад. — Ты можешь идти. Прямо сейчас. Я дам машину, водитель отвезёт тебя домой. Твои вещи уже собраны. Хотя… какие вещи, ты приехала с пустыми руками.

Он говорил, а я смотрела на него и видела, как он старается быть спокойным. Как боится показать, что ему больно. Как его руки, которые никогда не дрожали, сейчас сжимаются в кулаки, чтобы не протянуться ко мне.

Я встала из-за стола.

— Хорошо, — сказала я.

Влад кивнул, отвернулся.

Я вышла из столовой и поднялась в свою комнату — каморку под крышей, где провела столько дней и ночей. Окно было открыто, в него влетал холодный вечерний воздух, пахнущий листвой и приближающейся зимой.

Собирать было нечего. Мои вещи — та самая одежда, в которой я приехала, давно выстиранная и сложенная на стуле. Я взяла джинсы, футболку, куртку, кеды. Старую сумку, которую Влад привёз из моей квартиры. Всё.

Я стояла посреди комнаты с сумкой в руке и думала.

«Ты свободна».

Свобода. Что она мне даст? Возвращение в ту жизнь, где я — никто. Официантка, которую начальник называет «эй, ты». Девушка без денег, без перспектив, без надежды на консерваторию. Человек, который боится будущего и живёт одним днём потому, что на большее не хватает сил.

А здесь — здесь я была нужна. Здесь я была важна. Здесь я чувствовала, что могу что-то изменить. Что я не просто «Мелиса, цветочек сорняк», а человек, который спас жизнь Глебу, который выиграл время для Влада, который помог уничтожить врага.

Здесь я была собой — настоящей. Сильной, смелой, дерзкой.

Я не хотела терять это.

Я вышла из комнаты, спустилась по лестнице. В прихожей меня ждал Глеб — с перевязанной рукой, но уже на ногах.

— Водитель у ворот, — сказал он. — Отвезёт куда скажете.

— Спасибо, — ответила я.

Я надела куртку, застегнула молнию. Кеды зашнуровала медленно, тщательно, как будто это было самое важное дело в жизни. Сумка висела на плече, лёгкая — почти пустая.

Влад не вышел проводить.

Я стояла у входной двери, сжимая ручку, и знала: сейчас я могу уйти. Никто меня не остановит. Влад дал слово, а он держит слова.

Дверь была открыта, за ней — осенний вечер, фонари, машина с водителем. Свобода.

Я сделала шаг через порог — и остановилась.

Закрыла дверь. Опустила сумку на пол. Сняла куртку.

Глеб смотрел на меня, но ничего не сказал. Я прошла мимо него, через прихожую, через столовую, в гостиную. Там, у камина, стоял Влад.

Он стоял спиной ко мне, смотрел на огонь. Плечи его были напряжены, руки опущены. Он знал, что я ушла — или думал, что ушла. Не обернулся.

Я подошла сзади. Беззвучно, как тень. Остановилась за его спиной, чувствуя тепло его тела, запах дыма и кожи, которые стали для меня родными.

— Влад, — сказала я тихо.

Он вздрогнул. Обернулся. Увидел меня — с сумкой, которую я не взяла, в носках на босу ногу, без куртки. Его глаза расширились на долю секунды, потом сузились, как будто он не верил.