Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Андрей, — я перебила его, — ты меня пугаешь.

— Хорошо, — сказал он. — Бойся. Бояться — значит уважать. А уважать — значит не предавать.

Он поцеловал меня — пьяный, злой, отчаянный. Я отвечала — осторожно, боясь спровоцировать. Но внутри меня что-то сжималось.

Из одной клетки я попала в другую. Более красивую, более дорогую, но клетку.

Он ревновал меня к прошлому, к которому я не хотела возвращаться. К охране, которая смотрела на меня с сочувствием. К миру, который остался за забором.

И я не знала, как вырваться. И хотела ли вырываться.

* * *

На десятый день я попросила у него разрешения выйти в сад одну.

Без Лося. Без охраны. Просто посидеть на скамейке у душицы.

Он долго молчал. Смотрел на меня, как будто взвешивал — отпустить или нет.

— Час, — сказал он. — И чтобы Лось был в пределах видимости.

— Он будет видеть меня, — сказала я. — Но не стоять за спиной.

— Хорошо, — он кивнул. — Иди.

Я вышла. Впервые за много дней — одна. Без тени за спиной. Без его взгляда на затылке.

Сад был тихим. Сентябрь уже вступил в свои права — листья на яблонях желтели, трава пожухла, душица ещё цвела, но уже не так буйно, как летом.

Я села на скамейку, сорвала веточку, поднесла к носу.

Запах детства. Запах свободы. Запах того, чего у меня никогда не будет, если я останусь.

— Ирина Сергеевна, — голос Лося раздался сзади. — Хозяин просил передать, чтобы вы не сидели на холодном. Он прислал плед.

Лось протянул мне тёплый шерстяной плед. Я накинула его на плечи.

— Лось, — сказала я, — вы давно работаете на него?

— Пять лет.

— Он всегда такой? Ревнивый, подозрительный?

Лось помолчал.

— Он никогда не был влюблён, — сказал он. — Я не видел его таким. Это пугает его. И меня тоже.

— Почему вас?

— Потому что влюблённый хозяин — это слабый хозяин. А слабых убивают.

Он отошёл, оставив меня с пледом и веточкой душицы.

Слабых убивают. А сильных — ненавидят. Где найти того, кто просто любит?

Я не знала. И боялась, что никогда не узнаю.

* * *

Ночью он был нежным.

Впервые — не грубым, не жадным, не отчаянным. Он вошёл в комнату, лёг рядом, обнял меня — просто обнял, без поцелуев, без требований.

— Ты замёрзла в саду, — сказал он. — Лось сказал, ты дрожала.

— Я не замёрзла. Я думала.

— О чём?

— О нас. О том, что будет дальше.

— А что будет дальше?

— Я не знаю, — сказала я. — Ты ревнуешь меня к воздуху. Ты не отпускаешь меня даже в сад одну. Я чувствую себя птицей в золотой клетке.

— Это клетка? — он приподнялся на локте, посмотрел на меня. — Я даю тебе всё. Еду, одежду, краски, дом. Я защищаю тебя. Я не бью. Чего тебе ещё?

— Свободы, — сказала я. — Возможности выйти за ворота без охраны. Посмотреть в глаза другому мужчине и не бояться, что ты вырвешь ему глаза.

— Ты хочешь смотреть на других мужчин?

— Я хочу не бояться, — сказала я. — Бояться — это не любовь. Это тюрьма.

Он замолчал. Отвернулся, лёг на спину.

— Я не умею иначе, — сказал он. — Я не умею любить без страха. Я боялся всю жизнь — сначала, что умру с голоду, потом, что меня убьют, потом, что потеряю власть. А теперь я боюсь потерять тебя.

— Ты не потеряешь, — сказала я. — Если перестанешь душить.

— Я попробую, — сказал он. — Но не обещаю.

Он взял мою руку, прижал к своей груди. Сердце билось часто-часто — как у загнанного зверя.

Он боялся. Так же сильно, как я. Может быть, даже сильнее.

Я прижалась к нему, положила голову на плечо.

— Расскажи мне о том, каким ты был до всего этого, — попросила я. — До денег, до власти, до Ветряка.

Он молчал так долго, что я подумала — не ответит.

— Я был мальчишкой, который хотел, чтобы его любили, — сказал он наконец. — Я ждал, что меня усыновят. Каждый день смотрел на дверь — вдруг кто-то придёт и скажет: «Ты мой сын, поехали домой». Никто не пришёл.

— Мне жаль, — сказала я.

— Не надо меня жалеть. Я справился. Я стал сильным. Я построил империю. У меня есть деньги, власть, люди. Но иногда, ночью, я просыпаюсь и снова вижу ту дверь. И снова жду.

Я обняла его крепче.

— Теперь ты не один, — сказала я. — Теперь у тебя есть я.

— Пока есть, — сказал он. — Но ты уйдёшь. Все уходят.

— Я не уйду, — сказала я. — Если ты не прогонишь.

— Не прогоню, — он поцеловал меня в макушку. — Даже если ты сама захочешь уйти. Я не отпущу. Это эгоистично. Я знаю. Но я не могу иначе.

— Это не эгоизм, — сказала я. — Это страх. Но мы справимся.

— Ты так уверена?

— Нет, — честно ответила я. — Но я хочу попробовать.

Он усмехнулся — той же грустной усмешкой, которую я уже начала любить.

— Ты странная, Ирина. Я не встречал таких, как ты.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо, — сказал он. — Плохо было бы, если бы ты была как все.

Мы замолчали. Тишина была тёплой, как плед, которым укрыл меня Лось в саду.

— Андрей, — позвала я.

— Ммм?

— Ты когда-нибудь верил, что тебя можно полюбить просто так? Не за деньги, не за власть, не за защиту?

Он задумался.

— Нет, — сказал он. — Никогда.

— А сейчас?

Он приподнялся, посмотрел мне в глаза. В полумраке его лицо было почти прекрасным — острые скулы, твёрдая линия губ, и глаза — серые, глубокие, в которых я тонула каждый раз.

— Сейчас — не знаю, — сказал он. — Я хочу верить. Но боюсь.

— Тогда давай бояться вместе, — сказала я. — Это не так страшно, когда есть с кем.

Он улыбнулся — впервые за эту ночь. Не криво, не уголками губ. Улыбнулся, как ребёнок, которому подарили чудо.

— Ты вернула меня к жизни, Ирина, — сказал он. — Я не знаю, как тебя благодарить.

— Не благодари, — сказала я. — Просто останься.

— Я никуда не уйду, — сказал он.

— Обещаешь?

— Слово Ветрова, — сказал он.

Я заснула в его объятиях, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим.

Два одиночества нашли друг друга. И это было страшно. И это было прекрасно.

* * *

Утром я проснулась от того, что он смотрел на меня.

Он не ушёл до рассвета. Впервые остался. Лежал рядом, опёршись на локоть, и смотрел.

— Ты красивая, когда спишь, — сказал он.

— Я красивая всегда, — усмехнулась я.

— Скромная, — он покачал головой. — Я люблю это