Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

гвоздём, который она забивала в мою уверенность. Но я не была той Алисой, которая приехала в этот дом месяц назад. Я была другой — той, которая смотрела в дуло пистолета, вела переговоры с налётчиками, подделывала документы и выиграла.

— Если я игрушка, — сказала я спокойно, — то зачем ты пришла? Игрушки не представляют угрозы. Они не заставляют бывших девушек приезжать в гости без приглашения.

Вика прищурилась.

— Ты умнее, чем кажешься.

— Это не трудно, если кажусь дурой, — ответила я. — Зачем вы пришли, Вика?

Она помолчала. Потом встала, прошлась по гостиной, коснулась пальцами рояля.

— Хотела посмотреть на тебя, — сказала она. — Влад никогда не оставлял никого в этом доме дольше месяца. А ты здесь уже две недели после того, как твой долг закрыт. Это странно.

— Может быть, он изменился, — предположила я.

— Может быть, — согласилась Вика. — Но я не верю. И ты не верь. Потому что если поверишь — разобьёшься. А мне будет жаль.

Она надела пальто, поправила волосы.

— Передай Владу, что я заеду на днях. У нас остались незаконченные дела. — Она усмехнулась. — Не переживай, не любовные. Денежные.

Она ушла так же внезапно, как появилась. Дверь хлопнула, и в доме снова стало тихо.

Я стояла посреди гостиной, сжимая книгу, и внутри меня бушевал ураган.

«Он не умеет любить. Ты просто игрушка».

Я не верила ей. Не хотела верить. Но слова застряли в голове, как заноза.

Когда Влад вернулся вечером, я ждала его в прихожей. Он снял пальто, повесил на вешалку, поцеловал меня в лоб — как обычно.

— Ты какая-то напряжённая, — заметил он. — Что случилось?

— Приходила Вика, — сказала я, глядя ему в глаза.

Он замер. Рука, которой он расстёгивал рубашку, остановилась на второй пуговице. Лицо стало непроницаемым — тем самым ледяным, каким было в день нашей первой встречи.

— Что она тебе сказала? — спросил он через несколько секунд.

— Что ты не умеешь любить. Что женщины для тебя — игрушки. Что я — очередная.

Влад молчал. Я смотрела на него, и внутри меня росло отчаяние. Если он сейчас промолчит, если не опровергнет — значит, это правда.

— Это было раньше, — сказал он наконец. — До тебя.

— Раньше — это когда? До меня? А Вика была два года назад. Или после?

— Вика была два года, — сказал Влад. — Да. Я не собираюсь этого отрицать. Я спал с другими женщинами до неё, после неё, в перерывах. Я был один, у меня были потребности, и я их удовлетворял. Я не искал любви, потому что не верил, что она существует.

Он говорил ровно, без оправданий. И это было страшнее, чем если бы он оправдывался.

— А теперь веришь? — спросила я.

Он подошёл ко мне, взял за плечи.

— Теперь — да. Потому что ты первая, кто не побоялась дать мне сдачи. Ты не сломалась, не заплакала, не убежала. Ты стояла передо мной и кричала: «Тогда убей!» Ты шантажировала меня, ты выиграла время, ты спасла Глеба, ты подделала документы — ты сделала то, на что не решился ни один из моих людей. И при этом ты пахнешь мелиссой и играешь Шопена.

Он замолчал, и я увидела, как дрожат его руки.

— Я не умею любить так, как в фильмах, — сказал он. — Я не могу быть нежным, романтичным, правильным. Но я могу быть верным. Я могу защищать. Я могу быть рядом. Я могу попытаться. Если ты дашь мне шанс.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то таяло — последние льдинки недоверия.

— Ты любил Вику? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Я использовал её, как она использовала меня. Она хотела моего статуса, денег, связей. Я хотел… не быть одному. Это не любовь.

— А что ты чувствуешь сейчас?

Он взял мою руку, прижал к своей груди. Сердце билось часто, сильно, как у загнанного зверя.

— Я боюсь, — сказал он. — Боюсь, что ты уйдёшь. Боюсь, что не смогу тебя удержать. Боюсь, что сделаю что-то не так и разрушу то, что между нами. Я не испытывал этого страха ни с одной женщиной. Наверное, это и есть любовь.

Я не знала, правильно ли это. Я не была экспертом по любви — моя мать развелась с моим отцом, когда мне было двенадцать, и после этого не приводила в дом ни одного мужчины. Мои романы ограничивались парой неуклюжих свиданий в студенчестве и одним поцелуем на вечеринке, который ничего не значил. Я не знала, как должно быть. Но знала, что не должна уходить.

— Я не уйду, — сказала я. — Но если ты когда-нибудь посмотришь на другую женщину так, как смотришь на меня… я уйду. И ты меня не найдёшь.

— Договорились, — сказал он.

Он обнял меня, прижал к себе, и я почувствовала, как он выдыхает — с облегчением, с благодарностью.

— А что за «незаконченные дела» у тебя с Викой? — спросила я, уткнувшись ему в плечо.

— Деньги, — ответил Влад. — Она вложилась в один из моих проектов, ещё когда мы были вместе. Теперь хочет выйти из него. Я должен ей около пяти миллионов.

— Это много?

— Для меня — нет. Для неё — тоже. Но она хочет получить их сейчас, а не через полгода, как договаривались. Придётся продать пару активов.

Я подняла голову.

— Ты серьезно собрался уходить из криминала?

Влад помолчал. Потом взял меня за руку и повёл в кабинет. Усадил в кресло, сам сел напротив.

— Сядь, — сказал он. — Поговорим серьёзно.

Я села.

— Клим в СИЗО, — начал он. — Но его люди остались. Кто-то из них захочет отомстить. Кто-то займёт его место. Это война, которая никогда не кончается. Я устал от неё. Я начал в шестнадцать, сейчас мне почти тридцать. Половину жизни я провёл в этой грязи. И я хочу выйти.

— Выйти в смысле… легализоваться? — спросила я.

— Да. У меня есть легальный бизнес — строительная компания, несколько объектов недвижимости. Я могу перевести все активы туда, закрыть контрабанду, распустить людей. Это займёт время — полгода, может, год. Но это возможно.

— А твои враги? Клим, его сторонники?

— Клим в тюрьме. Его сторонники разбегутся, если увидят, что я ухожу. Им не нужен вожак, у которого нет власти. А если кто-то захочет отомстить… я защищу себя и тебя. У меня есть люди, есть деньги, есть планы.

— Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой на время этого переходного периода? — спросила я.

Влад посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда, — сказал он. — Но не как горничная.