Еще одна глупая история любви - Кэтлин Дойл

Боже праведный.

Она начинает играть со своей грудью – гладить ее, крутить соски. Руки идут вниз к бедрам, она легко проводит по ним, словно дразнит себя.

Я хватаюсь за половой член, который снова навязчиво затвердел, и начинаю его гладить, наблюдая за Молли – но небыстро. Я не хочу кончить до нее.

Она разводит ноги, чтобы показать мне себя, и вводит внутрь два пальца. Я слышу, какая она мокрая. Она тянется за вибратором, нажимает на кнопку, и он начинает жужжать. Это напоминает эротическую АСМР[75]. Я мог бы кончить только от одних звуков.

Но это не требуется, потому что Молли подносит вибратор к клитору. Я слышу его жужжание, слышу, как она вздыхает от удовольствия, как ее дыхание переходит в легкие стоны и она шепчет: «О, как хорошо, о да».

Она вытягивает руку и подтягивает камеру поближе к своей киске, и я вижу все крупным планом: как набухли, покраснели и повлажнели ее половые губы и все вокруг. Мне так сильно хочется попробовать ее киску на вкус, что я подношу собственный палец ко рту и притворяюсь, что это она. Я прекращаю поглаживать свой половой член, потому что если не перестану это делать, то кончу сейчас еще раз, и он пульсирует у моего живота, словно злится, что его оставили одного.

Такую боль я не испытывал никогда в жизни. Моя паховая область буквально пульсирует.

Молли хватает еще одну игрушку, которая лежала где-то вне поля охвата камеры – блестящий, пурпурный крупный искусственный фаллос. Она медленно вводит его в себя. Я не могу поверить в то, что вижу. Теперь Молли стоит на коленях, фаллос у нее между ног, она скачет на нем и прикладывает вибратор к клитору.

Судя по тем стонам на высокой ноте, которые она издает, по тому, как она быстро двигается, я могу сказать, что она вот-вот кончит, поэтому я хватаюсь за член и начинаю себя поглаживать в такт с движениями Молли. Затем она кричит так громко, что это звучит почти как вопль с просьбой о помощи – «О Сет, о Боже, хорошо-о-о». Я закрываю глаза и обливаю спермой свои бедра и живот.

У меня темнеет перед глазами, и я чуть не теряю сознание.

Целую минуту я пытаюсь привести дыхание в норму.

Когда я открываю глаза, то вижу, что под роликом появилось сообщение: крошечный китенок-смайлик, из выдувного отверстия которого бьет фонтан.

Я смеюсь.

Эмоции бьют через край.

Я не могу поверить, что Молли сделала это для меня, поделилась со мной невероятно личным и интимным. Я поднимаю с пола трусы, вытираюсь, беру телефон в руку и звоню Молли.

Она отвечает после первого гудка.

– Привет, – говорит она, слово напоминает вздох.

– Я… – Я сам говорю хрипло и с минуту не могу подобрать слов.

– Я тоже, – шепчет она.

– Спасибо, – благодарю я ее. Я зарабатываю себе на жизнь словами и речами, но тут не могу четко выразиться. – Я никогда… – Запинаюсь. – Я тронут, Молли.

Она тихо смеется. Я могу представить, как она лежит на кровати, обнаженная и совершенно без сил после оргазма, и улыбается, глядя в потолок.

– Я подумала, что тебе требуется что-то тонизирующее, – заявляет она.

– Это было больше, чем просто тонизирующее.

Она снова смеется. Кажется, что она робеет. А робости я у нее не замечал с тех пор, как мы учились в школе.

– Я никогда никому не посылала ничего… такого откровенного, – говорит она. – Я не переусердствовала?

– Не переусердствовала? Малыш, я хочу прыгнуть в самолет, лететь в другую часть страны и оттрахать тебя до потери чувств, так, чтобы ты бросила работу, потому что у тебя не останется времени ни на что, кроме как выкрикивать мое имя.

– Технически в настоящее время работы у меня нет, – сообщает она. – Значит, у меня остается больше времени на крики.

Я слышу улыбку у нее в голосе.

На мгновение я испытываю искушение именно это и сделать. Могу рискнуть полетом на самолете, надев две маски. Или могу за два дня добраться до Лос-Анджелеса на машине. Но я не хочу болеть и не хочу, чтобы заболела она. Поэтому я просто отвечаю:

– Я буду иметь это в виду.

– Что ты собираешься делать оставшуюся часть дня? – спрашивает Молли.

– Вероятно, смотреть твой видеоролик и мастурбировать, – шучу я, но вероятно, это правда.

– Я тоже, – заявляет она.

Мы оба смеемся.

– Знаешь, твое письмо очень много для меня значит.

– Я рада.

По ее тону ничего невозможно понять. Я решаю ничего не уточнять.

– Как ты вообще в эти дни? – спрашиваю я.

– Хм, – медленно произносит она. – Наверное, нормально.

– Нормально – это не отлично.

– А что, у кого-то все отлично?

– Да нет.

– Я постепенно схожу с ума от такой изоляции, – признается она. – Но чувствую себя дрянью, если на это жалуюсь, поскольку никто из моих родственников не заболел и у меня имеются сбережения, на которые можно прожить до того, как киноиндустрия опять заработает.

Мне очень не нравится думать о том, как она там одна в Лос-Анджелесе. Даже когда я бываю в этом городе проездом, мне кажется, что людям там одиноко. А от сидения там в карантине вообще, как кажется, можно впасть в отчаяние, хоть в тех краях и хорошая погода.

– Но какой-то круг общения у тебя есть? – спрашиваю я.

– Да, в некотором роде. Несколько девушек, с которыми мы встречаемся вне дома. Но этого недостаточно, я все равно устала быть сама с собой. Уже подумываю завести собаку, а я не люблю собак.

– Ты любишь кошек.

Я произношу эту фразу с удовлетворением – от того, что знаю про нее такие вещи. Эти знания и накопленный опыт уходят корнями в годы ее отрочества.

– Да, но собаки более общительные, и меньше шансов, что собаку утащит койот.

– Ах, вот оно что. У нас в Чикаго очень мало койотов. Может, тебе следует перебраться сюда.

– У вас снежные бури, Сет. Хватит острить.

– В снежные бури хорошо заниматься сексом. Можно уютно устроиться перед камином. Поставить на кофейный столик бутылочку каберне, смотреть на открывающийся из окна вид на город и на озеро.

– Ты представляешь убедительные аргументы в пользу жизни в тундре.

– Но я ведь адвокат.

– Мне нужно принять душ, – объявляет она. – Но это было… – Она запинается в поисках подходящего слова. – Забавно.

Мне хотелось бы услышать какое-то более экспансивное описание, типа «срывающее башню» или «меняющее жизнь», но беру то, что мне