Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

волосы… я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Они были цвета хмеля, когда его срывают в августе — золотисто-рыжие, с медным отливом, с легкой зеленцой у корней, с прядями, которые вились сами по себе, не слушаясь расчески.

Она сушила их полотенцем — старым, выцветшим махровым полотенцем с вышитой надписью «Palm Beach». Сушила небрежно, как будто ей было все равно, как они выглядят. Как будто она не знала, что за ней наблюдают.

Но она знала.

Она подняла глаза. Прямо на дверную щель. Туда, где стоял я с рукой на «Глоке» и с бешено колотящимся сердцем, которое я не чувствовал года три.

И не закричала.

— Ты долго будешь там стоять? — спросила она.

Голос у нее был низкий, чуть хрипловатый, как будто она только что проснулась — или наоборот, давно не спала и успела выпить что-то горячее, обжигающее горло. Она не повысила тона. Не вскочила. Не натянула одеяло до подбородка. Просто смотрела на меня через щель, и в ее глазах не было страха.

Только усталость. И любопытство. И странное, почти материнское терпение.

— У тебя тень под дверью полчаса назад заметила, — добавила она. — Тень от ботинок. Ты там стоял так долго, что я успела дочитать главу и сходить в туалет. Если ты хотел меня напугать — не вышло. Если хотел убить — ты уже опоздал. Я не сплю на боку, в этой позе ты не убьешь меня с одного выстрела, только ранишь. А крик я подниму такой, что проснется весь поселок.

Я толкнул дверь и вошел.

Вблизи она оказалась еще… опасней. Обычно женщины в такой ситуации смотрели на меня со страхом (большинство) или с желанием (те, кто понимал, что страх — это тоже афродизиак, если уметь им пользоваться). Бывало и то, и другое одновременно, причем от одной и той же дамы — и это было самое смешное, потому что женщины сами не знают, чего хотят, пока не окажутся лицом к лицу с монстром.

Но она смотрела с холодным, спокойным любопытством. Как смотрят на змею в террариуме: интересно, красиво, опасно, но палец не сунут, потому что знают — укусит. И не станут визжать, если змея выползет. Просто отойдут на шаг и будут наблюдать.

— Ты Илья, — сказала она. Не спросила — именно утвердила. И в этом утверждении не было ни капли сомнения. — Я видела твои фотографии у отца в кабинете. На стене, справа от портрета деда. Там ты на охоте — с кабаном, которого подстрелил. Отец говорил, что ты опасный человек. Но он всегда говорил, что опасные люди — самые надежные партнеры. Потому что они думают головой, а не сердцем.

Она замолчала, поправила мокрые волосы, и я увидел ее руки — длинные пальцы, без маникюра, с обкусанными ногтями. Руки человека, который нервничает, но не подает вида.

— Так вот, — продолжила она, — партнеры не заходят ночью через окно цокольного этажа, потому что у нормальных партнеров есть ключи. Так что ты или вор, или убийца. Или то и другое сразу. Какая разница? Садись, если не стрелять пришел. Вон кресло, оно удобное.

Я не сел.

Я стоял у двери, сжимая в кармане второй «Глок», и смотрел на нее. Она была маленькой — метр шестьдесят, не больше — но казалась большой. Не физически. Духом. Было в ней что-то такое, что заполняло комнату целиком, не оставляя места ничему другому. Даже моей злости.

— Дерзкая, — сказал я. Голос сел — я не говорил два часа, только слушал и отдавал приказы. Я прочистил горло, но хрипота никуда не делась. — Твой отец сжег мой склад. Там были люди. Два человека. Понимаешь, что это значит?

Она пожала плечами. Пожала — легко, как будто мы говорили о погоде или о том, что завтра на завтрак.

— Я не отвечаю за дела отца. Я здесь на три дня — отдохнуть от матери. И потом, если ты пришел убивать его — делай это тихо. У меня завтра рано утром поездка в центр. Хочу купить хмельных масел для ароматерапии. Врач сказал, что они помогают от тревоги. И еще нужно заехать в аптеку за лупулином в капсулах — у меня бессонница, знаешь ли.

Хмельных масел.

От тревоги.

Лупулин — экстракт хмеля, который продается в аптеках как успокоительное.

Я рассмеялся. Впервые за эту ночь — не злым смехом, не тем ледяным смехом, который заставлял моих людей вздрагивать. А настоящим, горьким, почти живым смехом. Смехом, который вырвался откуда-то из груди, где я похоронил все человеческое много лет назад.

— Ты странная, — сказал я. — Нормальные люди при виде ночного гостя с ножом или пистолетом кричат. Или убегают. Или хотя бы пытаются позвонить в полицию.

— А у тебя есть пистолет? — спросила она, отложила книгу (это был старый том Булгакова — «Мастер и Маргарита», судя по обложке) и потянулась. Медленно, как кошка, которая не боится, что ее ударят. Потянулась так, что футболка задралась, открыв полоску живота — белую, гладкую, без единой родинки. — Я не вижу оружия. Обычно убийцы носят его на виду. Чтобы жертва боялась с первого взгляда.

Я вытащил «Глок» из-за пояса. Не спеша, чтобы она видела каждое движение. Положил на прикроватную тумбочку, рядом с ее телефоном и кружкой с хмельным чаем.

Она даже бровью не повела.

— Теперь нет, — сказал я.

И сам не понял, зачем сделал это. Зачем разоружился перед дочерью моего врага. Зачем дал ей преимущество, которого она даже не просила.

Она встала.

Я смотрел, как скользит футболка по ее телу, как напрягаются мышцы на ногах, когда она опирается на пятки. Два метра разделяло нас. Полтора. Один. Она сделала шаг вперед, и между нами осталось не больше вытянутой руки.

Хмельной запах — нет, не горелый, не тот, от которого першит в горле, а свежий, травяной, с горчинкой и легкой сладостью — шел от ее мокрых волос. Я вдохнул и понял: это не ее шампунь. Это не мыло. Это не духи. Это она сама так пахла. Хмелем, который еще не сожгли. Хмелем, который растет, вьется, цветет, несмотря ни на что.

— Ты пришел убить, — сказала она. — Я вижу это по твоим глазам. В них нет ничего, кроме желания разорвать. Но ты не убиваешь. Ты положил пистолет. Ты смотришь на меня не как на жертву. Значит, я тебе зачем-то нужна живая, Илья. Зачем?

Она спросила это без кокетства, без насмешки. Просто констатировала факт и ждала ответа, как