Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

— Подождёт.

— Я не могу ждать, я экономка.

— Сегодня вы не экономка. Сегодня вы гостья.

— Я в своей жизни была гостьей только в роддоме, и то недолго.

Я улыбнулась в подушку. Влад спал, раскинув руку на моей талии, и не просыпался. Ему снилось что-то хорошее — он улыбался.

Я поцеловала его в лоб, бесшумно встала, надела халат и вышла в коридор.

— Тише, — сказала я Марине. — Он спит.

— Спит? — удивилась она. — Он вообще когда-нибудь спал?

— Со мной — да.

Она покачала головой, но глаза у неё были добрые.

— Ну, смотрите. Я принесу завтрак через час. И пусть он спит, бог с ним. А вы идите, отдыхайте.

— Спасибо, Марина.

— За что? — буркнула она и ушла.

Я вернулась в спальню, легла рядом. Влад пошевелился, притянул меня к себе, не открывая глаз.

— Куда уходила? — спросил он сонно.

— В уборную.

— Врёшь.

— Немного.

— Зачем?

— Дышать.

— Дыши здесь.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся ровно, сильно, надёжно.

— Влад, — прошептала я.

— М?

— Знаешь, какое у меня самое сильное воспоминание о тебе?

— Какое?

— Ты сидишь в кресле у моей кровати, когда я болела ангиной. Говоришь: «Слежу, чтобы не померла. Долги с мертвых не взыщешь». А голос мягкий. Я тогда в первый раз подумала: он не злой. Он просто сломанный.

Он открыл глаза, посмотрел на меня.

— Ты меня починила, — сказал он.

— Ты сам починился, — возразила я. — Я просто не мешала.

— И пила чай с мелиссой.

— И играла Шопена.

— И называла меня психом.

— А ты заслужил.

Он рассмеялся, прижал меня к себе крепче.

— Спорим, через десять лет ты будешь называть меня лисом, а я — Мелисой, и нам будет всё равно, кто что слышит?

— Спорим, — сказала я. — На что?

— На вечность.

— Идёт.

Мы поцеловались — лениво, вкусно, чувствуя, как солнце поднимается за окном, как начинается новый день. Не просто день — новая жизнь. Наша общая.

Через несколько дней, когда улеглась свадебная суета, Влад сказал:

— Я хочу кое-что показать тебе.

— Что?

— Помнишь подвал? Тот, с опечатанной дверью?

Я похолодела. Конечно, помнила. Всю историю.

— Клим сидит, все дела закрыты, — сказал Влад. — Пришло время показать, что там было.

— А что там? — спросила я.

— Деньги, — ответил он. — И кое-что ещё.

Он взял меня за руку, и мы спустились на первый этаж. Та самая панель, электронный замок. Влад ввёл код (я отвернулась — не хотела знать, хотя, наверное, могла бы). Дверь открылась.

За ней была узкая лестница вниз, с каменными ступенями. Мы спустились. Подвал оказался большим — пол, стены, высокий потолок. В центре стояли стеллажи с деньгами — пачками, в целлофане, перетянутые резинками. Евро, доллары, рубли.

— Когда-то здесь было много, — сказал Влад. — Я перевёл почти всё в легальные счета. Осталось только на чёрный день.

— Зачем ты показываешь мне? — спросила я.

— Чтобы ты знала. У нас нет секретов.

Я подошла к дальнему стеллажу и увидела там не деньги — коробку. Старую, деревянную, с резной крышкой.

— Что это? — спросила я.

— Открой.

Я открыла. Внутри лежали фотографии — старые, пожелтевшие. Мальчик с мужчиной. Тот самый — Влад и его отец. На одной они улыбаются, на другой — держат удочки, на третьей — сидят за роялем (отец учил сына играть? Влад никогда не говорил, что умеет). И письма — тонкая пачка, перевязанная лентой.

— Отцовские письма, которые он писал мне из тюрьмы, — сказал Влад. — Сидел по ложному обвинению, потом вышел. Вскоре его убили.

— Ты поэтому стал тем, кем стал? — спросила я.

— Да, — ответил он. — Я хотел отомстить. И отомстил. Но теперь я хочу другого. Хочу быть не тем, кто разрушает, а тем, кто строит.

— У тебя получится, — сказала я.

— С тобой — да.

Мы поднялись из подвала, и Влад закрыл дверь — навсегда, как сказал. Деньги и фотографии он перенёс в сейф в кабинете, а подвал велел переделать в винный погреб. «У нас будут хорошие вина для гостей», — сказал он.

Я не стала спрашивать, что случится, если гости увидят, где раньше лежали пачки наличных. Наверное, ничего. Теперь это был просто наш дом.

С каждым днём я чувствовала, как Влад меняется. Лёд таял, и под ним оказывался не холод, а живая, уязвимая плоть. Он стал чаще улыбаться, реже проверять телефоны, больше разговаривать. Иногда по вечерам он садился рядом со мной за рояль — не играть, а просто водил пальцем по клавишам, издавая тихие звуки.

— Научишь меня? — спросил он однажды.

— Играть?

— Да.

— У тебя слух есть?

— Не знаю. Никогда не пробовал.

— Тогда начнём с гамм.

Оказалось, слуха у него не было совсем — он путал ноты, не попадал в ритм, путался в пальцах. Но он старался. Сидел и повторял до мажор снова и снова, пока я не просила пощады.

— Хватит на сегодня, — говорила я, смеясь. — Ты меня утомляешь.

— Я звёзд, — отвечал он.

— Нет. Ты — терпелив.

— Это одно и то же.

Через месяц он сыграл «Собачий вальс». Одним пальцем, но сыграл. Я захлопала, он поклонился, как артист.

— Теперь я музыкант, — сказал он.

— Теперь ты — муж музыканта, — поправила я.

— Не вижу разницы.

Мы жили. Просто — жили. Ссорились иногда из-за ерунды (он любил соль, я — нет, он не выносил, когда я оставляю кружку на рояле, я — когда он курит в кабинете). Мирились. Засыпали вместе. Просыпались.

В августе я узнала, что беременна.

Я не стала делать тест — просто почувствовала. Утром, когда меня вырвало над раковиной, а потом я захотела солёных огурцов и шоколада одновременно. Влад зашёл на кухню, увидел меня, стоящую над раковиной с банкой огурцов в одной руке и шоколадкой в другой.

— Ты заболела? — спросил он с тревогой.

— Нет, — ответила я. — Я беременна.

Он замер. Его лицо — обычно непроницаемое — стало растерянным, почти детским.

— Правда? — спросил он.

— Влад, я не шучу такими вещами.

Он подошёл, опустился на колени, прижался щекой к моему животу.

— Ты слышишь? — прошептал он. — Ты там, маленький? Я твой папа. Я буду любить тебя. Обещаю.

Я гладила его по голове и плакала — от счастья, от гордости, от того, что этот опасный, холодный мужчина, сыгравший «Собачий вальс» на моём рояле, стоял на коленях перед нашим нерождённым ребёнком и давал ему обещания.

— Влад, — сказала я. — Ты будешь хорошим отцом.

— Думаешь?

— Знаю. Потому что ты научился любить.

Он поднялся, обнял меня.

— Спасибо, Мелиса, — сказал он.

— За что?

— За то, что